— Понимаю…

— Тогда утром сходим в сельсовет, ты мне дарственную напишешь. — Он заторопился. — А я в магазин, братишка, пока не закрыли. Посидим, выпьем…

Михаил ушел, а я вернулся в избу. Мать, собирая на стол, мельком глянула на меня, и этого ей хватило, чтобы сделать вывод.

— Вы что, поругались? Где Миша?

Я коротко рассказал о нашем разговоре, и мать вдруг обрадовалась.

— И правильно! — улыбалась она. — Зачем тебе такой большой дом? А у Миши все-таки семья, дети ему как раз будет.

Я не сказал маме, что Михаил будто бы разошелся, потому что сам не верил в это.

Мы прождали его до глубокой ночи, а пока связывали в узлы мои пожитки. Уезжая, Степан Петрович взял только одежду да самовар из этого дома; заправленные домоткаными покрывалами кровати, сундук, шкаф и буфет остались не тронутыми с места. И теперь оставались их новому хозяину. Я будто бы здесь и не жил…

— Домой поедем, сынок, — приговаривала мама и лицо ее сияло. — Домой, домой…

Неожиданно спохватываясь, начинала горячо убеждать, мол, хватит тебе, пожил в Мохово. Оно хоть и большое село, да бестолковое, и народ здесь — с бору по сосенке. Ведь и раньше о Мохове дурная слава была, конокрады тут жили, ямщики загульные и, сказывали, даже лиходеи, что грабежом промышляли. Как ни говори, Мохово стояло на тракте и своим рождением было ему обязано. Поэтому, видно, и сохранился здесь старый дух…

Эти два дня, пока мать гостила у меня, круглые сутки сидела на запоре и, прежде чем открыть дверь, лезла на крышу посмотреть через слуховое окно, кто пришел и один ли…

Михаил так и не явился. Мы легли спать, но еще долго разговаривали, а вокруг дома — в палисаднике, дворе и огороде, кто-то ходил. Я отчетливо слышал вкрадчивые шаги, легкое дыхание, шорох травы и малинника; порою казалось, кто-то прикасается руками к стенам и углам, трогает наличники и заглядывает в окна. Тогда я умышленно говорил громко и весело, чтобы ничего этого не слышала мать. А она, наверное, думала, что я радуюсь скорому возвращению домой, в Великаны, и тихонько смеялась в темноте.

Рано утром в двери застучал Михаил. Второпях он поведал, что заскочил вчера к приятелю — райисполкомовскому работнику, засиделся у него, но зато договорился насчет комнаты для меня, пока в бараке, который скоро шел под снос. Мы пошли в сельсовет, где оформили дарственную бумагу, затем оттуда я отправился на работу, «обрадовать» начальство. Я думал, что меня станут удерживать, уговаривать, предлагать немедленную квартиру, однако главный лесничий и в самом деле обрадовался.

— Езжай! — благословил он. — Ты нам в Великанах до зарезу нужен. Мы думаем создать там новое лесничество, считай, еще один мехлесхоз! Три пилорамы поставим, цех тарной дощечки, химподсочку и дегтярню. Колхозы закрываются — мы открываемся. Так что через год ты таким начальником будешь — рукой не достать! А пока лесником, на место Христолюбова.

И подмахнул заявление о переводе. Да еще тут же дал свой «газик», чтобы отвезти в Великаны.

Возвращение домой было стремительным. На следующий день я уже получал наследство от дяди Лени Христолюбова: три топора, две лопаты, пилу, бухту проволоки, чтобы зимой вязать метлы, старенькую одностволку и кордонную избу на Божьем озере.

А еще весь рожохинский угол со всеми лесами, озерами и рекой.

Сначала дядя Леня хвалил:

— Молодец! Я уж думал, наймут чужого, начнет здесь хозяйничать. Теперь я со спокойной душой уйду…

Потом ругал на чем свет стоит:

— Дурак! Зачем избу Мишке отдал? Это же отцова изба! А Мишка ее продаст, вот увидишь!.. Да и зачем ты сюда ехал-то? Никакого мехлесхоза здесь не будет. И думать нечего. Будешь торчать всю жизнь в лесниках, с дипломом-то. Вот попомни мои слова!

Дядя Леня будто в воду смотрел.

Через месяц Михаил продал дом за три тысячи, уехал в город и купил-таки машину. Создание мехлесхоза отложили сначала на год, потом еще на полгода и, наконец, вовсе отказались от этой идеи, поскольку жителей деревень сселяли на центральные усадьбы, оставляя одних пенсионеров, и рабочих рук не было. Скоро из восьми деревень осталось две — далекое Пышкино и Великаны. Места, где жили люди, пустили под плуг и со временем привычные названия — Гуськово, Рощино, Ключи, Чистые Колодцы — сохранились разве что на слуху.

А Великаны опахали с трех сторон чуть ли не до самых крылец. С четвертой стороны не дала Рожоха.

Пустел рожохинский угол…

На двадцать великановских дворов осталось пять мужиков. Моей матери завидовали, поскольку в ее доме было сразу два — дядя Федор и я. Однажды дядя Леня Христолюбов посчитал и пришел к выводу, что концентрация мужского населения деревни во время войны была в три раза выше, если считать подростков и ребятишек. Посчитал и долго ходил ошеломленным.

— Это же надо, а? — восклицал он. — Будто еще одна война прошла! Похуже атомной — потери то вон какие!

Среди женской части Великан появилась примета: коли утром, выглянув в окошко, увидишь мужика — к хорошей погоде. Дело в том, что и погода отчего-то изменилась. День-два ведро постоит, а потом дожди, дожди, зимой — метели. В иной год так заносило дорогу, что и трактор не мог пробиться. Бывало, весь рожохинский угол жил по законам острова: месяцами ни почты, ни нового человека с вестями, ни просто проезжего. Наш магазинчик закрывался, так как пенсии и мою зарплату не приносили, у населения не было денег, да и товар оставался такой, который покупают раз в десять лет — чугунные плиты к печам, ведра, гвозди, топоры и лопаты. Правда, были и пряники, и рыба минтай в томатном соусе, однако в Великанах больше любили свежую, а по утрам в каждой избе пекли блины и подавали на стол со сметаной — мороженой и протертой на крупной терке.