Колумбия — второй по величине мировой поставщик живых цветов, государство, где на плантациях работают в основном молодые женщины. Цветы обильно опрыскиваются пестицидами, содержащими такие отравляющие вещества, как метилбромид, эндосульфан и парафион, запрещенные в большинстве стран.

Мало того, во время распыления пестицидов работницы в теплицах получают только маски и перчатки, в результате чего многие женщины падают в обморок, заболевают экземой, получают осложнения в виде неврологических болезней и поражений дыхательных путей. У беременных работниц часто случаются выкидыши, рождаются недоношенные дети или дети с врожденными дефектами. Согласно результатам исследований, проведенных среди женщин, работающих на гавайских цветочных плантациях, пестициды также являются стимуляторами онкологических заболеваний, в частности рака груди. Поскольку колумбийские законы предусматривают ответственность за использование пестицидов, активисты охраны окружающей среды заявили протест правительству, пытаясь заставить фермеров соблюдать правила безопасности труда. Но так называемые инспекторы здоровья с трудом проникают на частные территории цветочных плантаций, хозяева последних просто-напросто запрещают какую бы то ни было проверку своих владений.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себя на месте колумбийской работницы, срезающей цветы в химическом тумане, в гадких испарениях, ради того, чтобы за океаном другая женщина смогла украсить свой стол искусно подобранными веточками в стильной низенькой вазе.

Этим колумбийкам лет по тридцать, как и мне, но им меньше повезло. От горсточки муравьиного яда мне стало смертельно худо — что же тогда говорить о ядовитом облаке, в котором они простаивают целыми днями?

Среднего возраста парочка приблизилась к храмовому фонтанчику, чтобы омыть руки в бегущей воде, перед тем как войти — символическое очищение перед молитвой, — и мысли мои невольно переключились на другое.

Деньги вот так же, как эта вода, пробегают сквозь мои пальцы, не задерживаясь ни на минуту. С тех пор как я продала позолоченную ширму тому антиквару из Киото, мне не удалось провернуть ни одной мало-мальски приличной сделки. Вместо этого я изрядно потратилась на огромный букет из «Волшебного леса» и розовый сюибан из «Антиквариата Исиды». Если дальше все пойдет в таком духе, то скоро мне придется питаться одним рисом и хранить в сюибане неоплаченные счета за свет и за воду.

Что-то знакомое мелькнуло в фигуре женщины, сполоснувшей руки для молитвы и теперь застывшей в нескольких метрах от храмового здания — деревянной постройки, чьи распахнутые двери открывали взгляду бронзовую статую Будды. Приглядевшись, я узнала ее пальто цвета лаванды.

Тетя Норие! Рядом с ней стоял мужчина с чемоданом, склонивший голову так низко, что можно было видеть намечающуюся лысину на его макушке, такую же, как у моего отца. Это был не кто иной, как мой дядя Хироси, вернувшийся из Осаки. Эти двое только что встретились и, не успев завезти дядин багаж ко мне домой, сразу направились в кумирню — помолиться. Они прошли к дверям храма мимо моей скамейки, не заметив меня, укрытую склоненными вишневыми ветками, и я не стала окликать их, подумав, что после долгой разлуки им хочется побыть вдвоем. Тетя Норие закончила молитву, бросила горсть монет в деревянный ящик для пожертвований и обернулась, наверное почувствовав мой взгляд. Охнув, она произнесла мое имя. Дядя Хироси тоже обернулся и поклонился мне, но не в пояс, как предписывает формальный этикет, а по-родственному — слегка склонив голову.

— Добро пожаловать домой, дядюшка. Так приятно снова вас увидеть. — Мое приветствие прозвучало довольно сухо, но я чувствовала себя немного неловко, встретив его здесь, на кладбище, после двухлетней разлуки. Пребывание в Осаке, вдали от семьи, не пошло ему на пользу: он погрузнел, погрустнел, на лице застыло скорбное выражение... Короче говоря, он выглядел таким усталым и некрасивым, что я невольно подумала: каково тете Норие вспоминать свою борьбу за молодого Хироси во времена их далекой юности.

— Какой хороший знак — моя племянница под сенью вишен в цвету. — Голос дяди Хироси тоже напоминал отцовский, такой же сочный и глубокий. Да и манера говорить — тихо, выдерживая длинные паузы — выдавала в них братьев, несмотря на то, что отец говорил по-английски. Во всяком случае со мной.

Я поторопилась объяснить тете свое присутствие здесь, чтобы она, не дай бог, не подумала, что я за ней слежу.

— Не правда ли, замечательное место? Я иногда прихожу сюда позавтракать.

— Так ты здесь завтракала? — Тетя Норие с неодобрением оглядела разбросанные по поляне пластиковые обертки и кожуру.

— Нет! Это осталось от вечеринки созерцателей вишневого цвета, я полагаю.

— Ужас-ужас! Так замусорить священное место! Этим созерцателям уже не хватает городских улиц! Давайте-ка наведем здесь порядок.

Единственная урна для мусора в скверике была, разумеется, забита до отказа. Здесь могли бы поставить еще парочку, но неписаное правило гласило: каждый забирает свой мусор с собой. Правда, поскольку это правило соблюдалось далеко не всеми, нам с тетей Норие и дядей Хироси пришлось изрядно потрудиться. Собрав препротивнейшую кучу объедков, мы сложили ее в пластиковый мешок и водрузили на груду похожего мусора, давно переполнившую контейнер во дворике за моим домом. Дяде Хироси пришлось несладко: мешок оказался тяжелым, а все мужчины Симура, как я знала, отличаются слабой спиной и хрупким позвоночником. Зато и он, и тетя выглядели такими довольными, как будто разгребли авгиевы конюшни по всему Токио.

— Уходя, оставляй порядок, даже если его не было, когда ты пришел, — поучительно произнесла тетя. — Это должно стать твоим кредо, Рей, детка.

— Да уж. Вы это умеете делать, как никто другой! — заметила я, думая о порядке, который тетя навела в моем погребке, и о пропавшем письме с японскими стихами.

Мы подошли к моей двери, оставили обувь на пороге и, зайдя в квартиру, первым делом тщательно вымыли руки. Затем я поставила чайник и предложила гостям рисовые крекеры.

— Очень милая квартирка, Рей, детка, — огляделся дядя Хироси. — Ты сама ее нашла или кто-нибудь помог?