Ричард попался мне на глаза почти сразу. Он ласково беседовал с молоденьким барменом, облокотившись на полированную стойку из тикового дерева, причем настолько увлек своего собеседника, что тот совсем не обращал внимания на очередь посетителей, жаждущих коктейля, и заворожено смотрел Ричарду в рот.

— Ты рановато пришла, Симура. — Мой приятель, казалось, был не рад мне совершенно. — Но ты надела мое любимое алое платье. Наверняка тебе от меня что-нибудь нужно!

«Вот это вряд ли», — подумала я и заказала местный фирменный напиток — кайпиринъю, охарактеризованную Ричардом как бразильское пойло из лимона и сахара, где все остальное — любовь.

— И еще ликер кашаса, — добавил бармен, которого звали Энрике. На кайпиринъю он вовсе не был похож [10] , стильный парень, классический обитатель района дискотек. Он то и дело встряхивал головой, и золотые серьги в его ушах красиво покачивались.

— Ты говоришь на испанском или португальском? — спросила я Энрике, хотя Ричард говорил с ним по-японски.

— Конечно, на испанском, я ведь из Перу, а не из Бразилии!

— Ага, значит, ты перуджин — вставил довольный Ричард.

— Здесь меня называют никкей-перуджин, перуанец японского происхождения. Я не просто какой-нибудь гайдзин, навроде тебя, маленький блондинчик!

— Мне нравятся смуглые темноволосые парни, знаешь ли. А вот Рей их терпеть не может. Ей чем светлее, тем милее, — поддел меня Ричард.

— Ничего подобного! — Я перешла на свой школьный неловкий испанский. — У меня было целых три японских бойфренда. Правда, ни с одним ничего путного не вышло... А где же моя кайпиринья?

— Славно будет хлебнуть забористого тростникового спирта после жестоких японских переживаний, — произнес Ричард по-английски. — Ты говорила мне, что эта икебана надоела тебе до смерти, но я и не подозревал, что это в прямом смысле!

— Поговорим об этом в другом месте. — Мне не хотелось, чтобы весь клуб, во главе с барменом, выслушивал мои печальные истории.

— Да не говорит он по-английски! — Ричард кивнул в сторону Энрике, отлучившегося за лимонами к другому концу стойки, где в него немедленно вцепились давно ожидающие посетители. — Ладно, не хмурься. — Ричард небрежно обнял меня за плечи. — Ты же знаешь, этими злобными шуточками я просто хочу поднять тебе настроение.

Я позволила себе приникнуть к нему на минуту, мне просто нужно было тепло человеческого тела. Этого в последние дни, надо сказать, здорово не хватало.

— Черт знает что творится, — сообщила я Ричарду, — но посмотрел бы ты на мою тетю — она ходит с задранным носом, притворяется, что все у нее чудненько, и как ни в чем не бывало участвует в выставке икебаны в «Мицутане».

— Правильно делает, — заметил Ричард, — а что ей остается? Скрываться гордо в горном ущелье? Если она останется одна, то крыша у нее поедет непременно...

«Бесподобные попугаи» завели макарену, и на танцпол высыпалась целая горсть счастливых барышень, умеющих это танцевать. Кавалеры же, напротив, не торопились, внимательно оглядывая красоток, которые кукольно двигали руками — вверх и вниз — и вертелись вокруг своей оси, демонстрируя упругие прелести. Однако единственным, кто попался на удочку, оказался иностранец — неуклюжий парень со слишком короткой стрижкой, выдающей морского пехотинца в увольнении. Он пробился в самую середину танцующих и принялся выделывать коленца.

— Норие осталась совсем одна. Дядя Хироси все еще в Осаке, а мой кузен Том день и ночь пропадает в больнице. Я пригласила ее пожить со мной, — сказала я Ричарду.

— Да она тебя с ума сведет! — воскликнул он, взяв мои руки в свои и сочувственно поглаживая запястья.

— Она не согласилась. Боится, что наведет на меня прессу... И она права. Том увез тетю домой прямо из универмага «Мицутан». Надеюсь, что они не попали в журналистскую засаду.

— Зато ты, похоже, попала, — заметил Ричард, поглядев на мои запястья, исчерканные мелкими царапинами, оставшимися от работы с бамбуком.

— Нет, это бамбук. Пришлось сегодня потрудиться... А завтра нужно будет вернуться в «Мицутан» и поглядеть, не развалился ли наш шедевр.

— Бедная детка. Зря ты позволяешь своей тете собой помыкать.

— В японской семье мы, младшие, слушаемся старших беспрекословно, — сообщила я ему занудным голосом.

— Никогда бы не позволил родственникам складывать за меня мою икебану, — усмехнулся он, все еще поглаживая мои руки.

— Поэтому твоя кузина Лиля не знает, что ты голубой?

Ричард выронил мои руки, покраснел и молчал до тех пор, пока не вернулся Энрике. Дождавшись нового приятеля, он принялся шептать ему на ухо что-то тайное и сладкое, а я, почувствовав себя лишней, стала озираться вокруг, разглядывая посетителей. И что же я увидела? Кабинку в дальнем углу полутемного зала, на стене кабинки — крючок для одежды, а на крючке — знакомую джинсовую куртку, пестро расшитую всякой всячиной. Никак Че Фуджисава собственной персоной! Он грустно сидел перед огромной тарелкой с рисом и бобами, тянущей не меньше чем на двадцать три сотни иен, задумавшись, вероятно, о судьбах колумбийских бедняков. А еще обзывал нас буржуйками, чертов лицемер. Но то, что я увидела через секунду, заставило меня забыть о дорогой закуске экологичного господина Че — парень поднялся и протянул руку, приветствуя кого-то, с кем собирался нынче пообедать. Этот кто-то — я была в этом уверена — являлся его кровным врагом. Этот кто-то сменил свою корпоративную сбрую на черную футболку и щегольские джинсы — не просто «Ливайз», а винтажные, пятидесятых годов — за такие токийский яппи, не моргнув глазом, выложит семь сотен долларов. Фактуру этой дивной джинсы я могла отличить издалека.