— Если враги Небес копают глубоко, нам должно зарываться еще глубже, скальд. Я не отдам более ни одной жизни в руки прислужников короля.

Гермунд поклонился в знак раскаяния.

Настоятель повернулся к Гилмару, что стоял, прильнув глазом к щелке двери храма.

— Вижу свечу, — отозвался Гилмар. — Ага, он делает знак Небесного Ока…

— Пора.

Ламорик пожал настоятелю руку.

— Все это благодаря вам, — промолвил он. — И я от души рад, что моя бедная шкура оказалась недостаточно хороша, чтобы выменять ее на патриархову.

— Король велит его удушить, — простонал настоятель. — Ступайте.

С этим напутствием беглецы по очереди торопливо выскочили за дверь — к первой свече и женщине в зеленой юбке, что выскользнула из дверей лавки с кухонными принадлежностями.

Лицо у женщины было широкое, как кастрюля.

— «Я Князь Небесный, — начала она. — Нерожденный, вовеки сущий. Владыка дорог. Привратник перекрестков. Далекоидущий — так зовут меня, рек он». Зайдите-ка на минутку внутрь, а то я не вижу, что это там Бакка держит. Вот ведь дурень — в самом углу, ну да тут уж ничего не поделаешь.

Дьюранд аж заморгал от процитированной ею строки. Напротив дома виднелся широкий Королевский проспект.

— Мадам, — начал было Ламорик, — благодарю за столь…

— Ага, — бесцеремонно перебила она. — Видите Бакку? Он там, подальше того места, где прежде был фонтан. Аккурат Око показывает. Ах, бедняжечки мои, и платье-то оборванное…

И в самом деле, шагах в двадцати от них по Храмовой улице маячила невзрачная фигура.

Кивнув женщине в знак благодарности, все четверо бросились бегом по неровным камням мостовой. Их встретил дородный мужчина в шерстяном сюрко.

— Вы, верно, Бакка, — начал Ламорик.

— «Мой король, брат мой! Я видел, как духи старого мира охотились за духами нового, однако ничего не мог поделать». Анно вон там, в конце Казначейского переулка. У него еще шрам через щеку — от литейного дела. Только отсюда вы его не увидите, даже не пытайтесь.

Ламорик уставился вглубь улицы, тонувшей во мраке и дыме. Каждый раз, как эти люди открывали рот, Дьюранд слышал слова из своего сна.

— Зайдите-ка на минутку внутрь, — позвал их дозорный. — Анно там кого-то заметил.

Изогнувшись, Дьюранд увидел маленького человечка: он подпрыгивал на месте, отчаянно маша руками. Меж стен раздавался лязг оружия, топот кованых сапог.

Гермунд поспешно втянул друга в дымную темноту жилища незнакомца, смерив при этом довольно суровым взглядом. Дьюранд же поймал себя на том, что смотрит на силуэт дозорного так, точно вот-вот ждет нового пророчества.

Единственным источником света в комнате служил закрытый заслонкой очаг.

Довольно много времени прошло в полном молчании. Наконец Бакка осторожно высунул нос за дверь — и беглецы снова оказались на улице.

— «Не избавляйтесь от меня, — заявил следующий дозорный, — ибо я не могу остаться вдали от их нужд».

Слова эти мгновенно вызвали в памяти Дьюранда колодец в горной крепости отца. Он вспомнил исполинскую фигуру, словно сплетенную из обрывков канатов и башмачных гвоздей.

Стоило дозорному отпустить их, как Дьюранд ринулся вперед, петляя по грязной сырой аллее под прикрытием ряда домов, пока не достиг двери крохотной, похожей на мышку женщины. Она и ростом едва-едва дотягивала ему до пояса.

— «Мне должно скитаться по длинным дорогам. Должно ждать на перепутьях и предлагать советы заблудшим».

— Мадам, мы крайне признательны, — проговорил Ламорик.

Женщина сообщила, что никогда не могла отказать чужеземцам в помощи, и показала куда-то вперед. Выше по улице виднелся алтарь, откуда на беглецов взирала оборванная деревянная фигура в широкополой шляпе. Кто-то зажег там лампу, и Дьюранд шагнул в переулок. В руке скульптура сжимала узловатый посох.

Странник. Дьюранд почти различал монетки, сверкающие у него в глазах.

Знамение. Молодой рыцарь ахнул. Подумать только, на расстоянии в две сотни лиг и целую жизнь от замка его отца настоятель умудрился выбрать те самые слова, что сказал Дьюранду Странник, когда они стояли вместе на дне колодца в Коль.

Ламорик схватил его за плечо.

— Ради Небес! — Он дернул Дьюранда, побуждая того двигаться дальше.

Они бежали — и прятались. Промчались по аллее и вырвались на знаменитую лестницу Ста Ступеней. Переждали обход в храме, посвященном Девяти Спящим, на фасаде которого мерцали алебастровые дети, до блеска отполированные руками тех, кто потерял своих близких.