Шрифт:
Конечно, нет ничего удивительного в том, что, рожденный мусульманином, он с детства впитал в себя Коран, ставший для него фундаментом души:
Мое детство баюкал суровый уют,Я в Коране любил райских дев, —Может быть, оттого до сих пор я поюПерепевный потока напев…Осторожно и бережно он приоткрывает тайну своего рождения как физического, так и позднейшего, духовного:
Нет во мне капли черной крови.Джинн не коснулся меня, —Я родился в базу коровьемПод сентябрьское ржанье коня.…………………………………………….. Сквозь сосцы бедуинки Галимы,Сквозь дырявый — с козленком — шатер«Я» проникло куда-то незримо,Как кизячный дымок сквозь костер.Но ведь позже, в Москве молодой поэт попал в совсем иную среду, в бурный водоворот революционных преобразований, не говоря уже об иноверческом окружении:
…Зачитаю душу строками Корана,Опьяню свой страх Евангельским вином, —Свою душу несу я жертвенным бараномИ распятым вздохом, зная об ином…Религиозность — это вовсе не обязательное исполнение церковных правил и обычаев, это не только непременное публичное посещение церкви или мечети, не механическое чтение молитвы перед едой или ежедневный пятиразовый намаз лицом к Мекке…
Нет, это — особое мировоззрение, или ежели угодно, — особое миросозерцание. Именно таким религиозным миросозерцанием, на мой взгляд, и обладал поэт Александр Кусиков.
В этом смысле принципиальной для поэта была книга «Жемчужный коврик». Вообще-то говоря, это была книга «на троих»: К. Бальмонт, А. Кусиков и А. Случановский (не путать с поэтом К. Случевским!).
И дело, конечно, не в том, что соавторство с маститым символистом существенно «повышало акции» самого Кусикова. Дело было в открыто заявленной позиции.
«Треть» книги, принадлежащая А. Кусикову, называется «С Минарета Сердца» (все — с больших букв!) и открывается стихотворением «Коврик жемчужный». Думаю, что следует предварить современного читателя: имеется в виду не какой-нибудь настенный коврик для украшения интерьера, а молитвенный, который расстилают мусульмане во время молитвы, перед тем, как опуститься на колени…
Я пред Тобой смиренно опущу ресницы,Чтоб замолить моих страданий раны.Я буду перелистывать души моей страницы —Священного Корана.Ты, кроткий в облаках, быть может, ты услышишьМою молитву дня.Мой коврик жемчугом, слезами Сердца вышит,Услышь меня!Я, пожалуй, не в состоянии оценить степень искренности данного стихотворения, зато безусловно могу отметить, что его автор не обладает тем бесстрашием или той бесшабашностью, которые в обращении с такой же молитвенной принадлежностью проявил другой мусульманин, знаменитый Омар Хайям, за восемь веков до нашего поэта написавший такое четверостишие:
Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.Не в жажде чуда я и не с мольбой:Когда-то коврик я стянул отсюда,А он истерся; надо бы другой!Перевод с фарси О. Румера
Хотя со всей убежденностью должен заметить, что каждый по-настоящему талантливый человек — в любой области! — бесстрашен по-своему. А в том, что Александр Кусиков — поэт талантливый, сомневаться не приходится. Для доказательства я с удовольствием приведу несколько примеров его образного строя, живописного восприятия жизни, — ведь не случайно же он примыкал к стану именно «имажинистов» — «образников»!
…Раскололся шар огненно-литой,Расплескалась кровь огромного граната, —Облак — белый конь в сбруе золотой! —Умирал в бою гремящего заката.…День в закате свой белый локотьУкрывает лиловым платком.…Разбилось небо черепками звезд,Зевнул усталой позолотой месяц.О, если б вбить в рассвет алмазный гвоздьИ жизнь свою на нем повесить!…Туман свисает бородой Пророка.…Качаю мысли на ресницах сосен……О, сколько слов в шуршащем пересвистеРоняет с крыл совиный перелет,Когда заря кладет в ладони листьевКопейки красные своих щедрот.Разумеется, на память приходят строки Сергея Есенина с той же густой образностью. Хотя бы такие:
О красном вечере задумалась дорога.Кусты рябин туманней глубины. Изба-старуха челюстью порогаЖует пахучий мякиш тишины…Ей-богу, эти строки стоят друг друга! Быть может, кому-то покажется чрезмерной их образная перенасыщенность, но ведь они были так молоды — двадцать три–двадцать четыре года, и казалось, обоих еще столько ждало впереди!