Шрифт:
В. Маяковский
Ну, чего раскорячил ты руки, как чучело,Ты, покрывший собою весь мир, словно мох?Это на тебя ведь вселенная навьючилаТюк своих вер, мой ленивенький Бог!Вадим Шершеневич
Разумеется, следует иметь в виду, что на этих строках лежит и печать того революционного богоборческого времени, и стремление поэтов непременно эпатировать читателя, да мало ли еще что!
В другом обращении Вадима Шершеневича звучит не только своеобразное, но и, прямо скажем, панибратское отношение к Творцу:
Ты, проживший без женской любви и без страсти!Ты, не никший на бедрах женщин нагих!Ты бы отдал все неба, все чуда, все властиЗа объятья любой из любовниц моих!Но смирись, одинокий, в холодном жилище,И не плачь по ночам, убеленный тоской,Не завидуй, Господь, мне, грустящий и нищий,Но во царстве любовниц себя упокой!У Александра Кусикова совсем другое богоощущение. Так, в своем, в сущности, программном стихотворении «Аль-Баррак» он пишет:
О, время, грива поределая,Я заплету тебя стихом,Подолгу ничего не делая,Я мчался на коне лихом.……………………………………..Я этот мир в страну другуюНесу в сознательном бреду.Я радуги дугу тугуюКонцами жилисто сведу!О, вдали белая дорога,О, сладостных томлений рок…Нет в небе Бога, кроме Бога,И Третий Я Его Пророк!Да, да именно так: сплошь с заглавных букв! Как видите, напористое, гиперболизированное, не слишком скромное стихотворение…
Возникает вопрос: почему и Владимир Маяковский, громогласный и принципиальный борец с религией и попами, и Вадим Шершеневич, не отстававший от Маяковского в своих антибожественных выпадах, так дружелюбно относились к своему молодому коллеге? Верили в его искренность?
Позволю себе реплику «в сторону», или «а парт», как говорят на театре; к развитию сюжета она почти никакого отношения не имеет, зато прекрасно характеризует «рыночные» отношения в поэзии двадцатых годов, которые мне удалось раскопать в процессе работы в связи с героем моего повествования. А подробности эти, на мой взгляд, довольно забавны.
В 1918 (или 1919) году у молодого двадцатидвухлетнего автора, по-видимому, неизбежно влюбленного, вышла книжка под названием «Поэма поэм». Название ее — откровенная калька с Соломоновой «Песни песней» и одновременно с названия поэмы В. Шершеневича, имеющей вызывающее «посвящение»:
Соломону — первому имажинисту,Обмотавшему образами простое «люблю»…Кусиковская поэма по-молодому напориста, наивна, и в ней прозрачно узнаваемы мотивы молодого Маяковского из «Облака в штанах»:
Все о ней.И о ней — так бы белкой вертеться,ЗапрокинувПушистыеМыслиХвостом.В колесе по ступенькам пустьпрыгает сердце,Мое бедное сердце.Ну, а потом?Эту лирическую поэму молодой автор ценил необыкновенно высоко — в самом буквальном смысле слова! Так, для сравнения: ежели «Жемчужный коврик» продавался тогда за шесть рублей, то вышеозначенное первое издание поэмы — нумерованное (!), с рисунками от руки (!) Б. Эрдмана продавалось — оцените разницу! — за полновесную тысячу!
А уже второе, извините за печальную подробность, упало в цене в десять раз и отдавалось книготорговцами уже за сотню… Как видите, и тогда, и сегодня печальна финансовая судьба лирических поэм!
ДВУЕВЕРИЕ — НЕ ДВУЛИЧИЕ!
Вот стихи А. Кусикова из книги «Жемчужный коврик»:
Я родился в горах,И неведом мне страх,Я живу на холодных снегах.Надо мной мой АллахВысоко в облаках,В своих нежных и райских садах…В стихах его рассыпаны подробности его биографии. В стихотворении с посвящением «Прекрасному черкесу — отцу моему» есть такие строки:
У меня на Кубани есть любимый пеньС кольцами лет на сморщенной лысине…А в другом месте:
…у меня на Кубани сосед слепец…Или еще:
Есть у меня и родина — Кубань,Есть и Отчизна — вздыбленная Русь.