— Страшно-то как! — прохрипела прерывающимся голоском Лава.

— А Молчун все время страшное рассказывает! — крикнул Кулак. — У него шерсть, наверное, не на носу, а на языке — шерсть его щекочет по языку, он и рассказывает страшное. Сам Наву потерял, а нам страшное рассказывает, чтобы мы его не ругали. Мне Наву в жены не дали, а Молчуну дали, хотя ему никакие жены не нужны — не мужик он.

— Я не просто так, чтобы тебя испугать, Кулак, все это рассказываю, — ответил я. — Вы — потомки той самой Флоры, которая ушла в лес, чтобы не мешать другим и помогать лесу, став частью его… Хотеть можно только то, что тебе хотят дать, Кулак… По закону Флоры нельзя сказать женщине «ты будешь теперь общей», потому что она не каша, и не похлебка, и не горшок, который можно одолжить соседу. Женщина — человек, часть Флоры и часть Леса. Она может решить стать общей, если сама этого захочет, но никто не может от нее этого требовать. Каждый цветок расцветает в свою пору, навстречу солнцу, теплу, а человек откликается на любовь. Женщину нужно любить, чтобы она откликнулась, Кулак…

— А я люблю! — крикнул он. — Я их, шерсть на носу, всех люблю!.. И я что, один такой — вон нас сколько холостых…

Тут он был прав — женщин в деревне стало уже гораздо меньше, чем мужчин. И на совсем молоденьких девушек вроде Навы и Лавы поглядывали как на вполне зрелых женщин и отдавали их в жены.

— Я еще об одном хочу сказать, — продолжил я. — Флора ушла в лес, чтобы не мешать, но сейчас случилось так, что и в лесу она стала мешать Хозяйкам Леса, Славным Подругам, появившимся гораздо позже Флоры, а то, что появляется позже, почти всегда пытается переделать мир под себя. Они считают, что Флора изжила себя и пришла пора другой жизни. Они считают так, мы можем считать иначе, и каждый из нас может ошибаться… Но главный закон Флоры — не мешай! Нарушить свой закон — значит перестать существовать.

— Мудрено ты говоришь, Молчун! — выкрикнул Колченог. — Опять у тебя голова отваливаться стала, что ли? У нас так не говорят, мы так не понимаем. Ты проще скажи!

— А проще… Прежде чем мы станем выбирать вариант нашего поведения, мы должны понять, что не можем мешать нашим женщинам выбирать, как им жить дальше. У нас, у мужиков, нет вариантов, а у них есть: либо жалеть нас, оставаясь с нами, либо стать Хозяйками Леса, всемогущими и, наверное, по-своему счастливыми. Не бегать от мертвяков, а приказывать им: стань креслом, стань лежанкой, отнеси меня на кудыкину гору… Делать мертвое живым, а живое мертвым и детей рожать, когда захочется, — здоровых и красивых, которые никого и ничего в лесу бояться не будут… Но для этого им придется отказаться от мужчин навсегда… И от этой жизни… Перестать быть женщинами в том смысле, как сейчас…

— Ты так говоришь, словно соблазняешь их в Подруги бежать! — возмутился Кулак. — Может, они тебя специально прислали, чтобы ты наших женщин соблазнил? Один тут тоже все соблазнял-соблазнял, а как ему соблазнялки повыдергивали, так больше и не соблазняет, шерсть на носу… И тебе, если так, повыдергиваем… Чтоб наших женщин не соблазнял.

— Мы не можем им мешать, — набычился я. — Раньше мы не понимали, что к чему, потому мешали, а теперь понимаем. Если они останутся с нами, то только по собственной воле. А если кто решит в Подруги податься, то я сам и провожу. Мне заодно и Наву проведать надо. И ни воры мне не помешают, ни ты, Кулак. Ни слов твоих я не боюсь, ни кулаков, потому что не умеешь ты своими кулаками пользоваться.

— А ты умеешь? — огрызнулся он.

— А я умею, — подтвердил я. — После собрания можно и проверить.

— А можно, шерсть на носу! — принял он вызов, но незаметно отодвинулся за спину соседа в толпе.

— А почему ты меня мертвяку не отдал там, у одежных деревьев, — спросила вдруг Лава, — если у Подруг так хорошо?

— А потому что ты не хотела сама, чтобы он тебя забрал. А пока вы сами не захотите, я вас никому не отдам, если жив буду, — ответил я чистую правду. Ну, может, не совсем чистую для того момента: тогда я так сильно ненавидел мертвяков и за Наву, и за собственный страх перед ними, что просто не мог мириться с их существованием. Мне хотелось их резать, резать, резать!..

— Зачем ты этот разговор завел, Молчун? Я тоже не понял, — произнес Староста.

— Прежде чем сделать правильный выбор, надо взвесить все за и против. Не обманом толкать к выгодному себе решению, а сделать так, чтобы решение было принято в здравом разуме и с открытым сердцем. У мужиков единственный выбор — защищать своих женщин до конца для себя, поэтому их и не спрашиваем.

— Значит, ты, Молчун, перекладываешь тяжесть решения на слабые женские плечи? — не полезла за словом в карман Лава.

Она меня уже не боялась, как боялись прочие женщины после моего возвращения, страшного убийства мертвяка страшной штукой и после страшных слов моих тогда и сейчас.

— Значит, перекладываю, — подтвердил я. — Тем более выяснилось, что плечики ваши помощней наших могут стать… Закон Флоры: можно брать только то, что тебе дают, хотеть можно только то, что тебе хотят дать… А разговор идет о ваших жизнях сейчас и в будущем. Здесь мы не имеем права решать за вас.

— И ты ждешь, что мы сейчас это решим? — уточнила Лава.

— Да, я этого жду, — кивнул я.

— За всех я решить не могу, а за себя… — начала Лава. — Сейчас… Одну минуту…

И сорвалась с места, замелькав босыми пятками. По деревне молодежь ходила босиком большей частью, так свободнее, а лапти надевали только в лес да на поле, где всякая гадость могла и цапнуть, и залезть. Не трудно было догадаться, что понеслась она к своему дому. Непонятно — зачем?

Толпа внимательно и, как ни странно, молча смотрела ей вслед и ожидала продолжения. Я следил за лицами женщин. Они поголовно стали значительными, не замотанными бесконечными заботами, а вдруг заглянувшими в себя и обнаружившими там нежданное сокровище, которое светилось потихоньку — у кого загадочной улыбкой, у кого блеском глаз. Но спины распрямились, плечи развернулись, и сила почувствовалась. Да не трицепсов и бицепсов сила, а духа.