— Какие орешки? — встрепенулся старик.

— Не по твоим зубам! — вдруг зло ответил Староста. Редко он вслух злился.

Первым из нашей компании на площади оказался я, наблюдая, как народ собирается, потом ко мне присоединилась Лава.

— Уф, всех позвала, — сообщила она довольно.

— Молодец, девочка, — улыбнулся я.

Она слегка нахмурилась и покосилась на меня. Что-то ей не понравилось. Но мне было не до девичьей психологии: я думал, что народу скажу.

Трава еще дымилась от травобоя, а площадь уже была полна. Не у одного меня, похоже, голова болела да душа ныла. От правды редко покой приходит. Некоторые пришли с горшками в руках, дети подхныкивали, до конца не проснувшись. Слухач с удовольствием на лице капал по капельке травобой на отдельные стебельки травы и радовался, как ребенок, когда попадал и стебелек скукоживался.

По площади перекатывался бурчащий бубнеж, словно в животах у всех урчало. Может, и урчало, но не так же громко. Я понимал уже, что слышу мыслительный процесс социума по имени деревня.

Прибежал Староста.

— Конечно, старость надо уважать, — отдуваясь, сообщил он с сомнением, — но…

Я его хорошо понимал. Старость, торопясь, ковыляла от дома Старосты.

Народ теснился вокруг нас на некотором расстоянии, бубня и доедая утреннюю кашу. Некоторые дети свернулись калачиком у родительских ног и досматривали прерванные сны.

«Последние дети Флоры», — подумал я с грустью. К сожалению, в историческом плане я вряд ли ошибался.

— Ну, давай, Староста! — закричали из толпы. — Чего звал, позавтракать не дал?

— Я думал, что вы позавтракаете, а потом придете, — объяснил Староста.

— Думал он, шерсть на носу! — проворчал всклокоченный с ночи Кулак. — Прибегают тут девчонки, зовут… А я сейчас за девчонками куда хошь побегу… Вот побег, а тут ты с Молчуном, тьфу!.. Ты б лучше отдал дочку мне в жены, я первым бы на твои собрания прибегал за ней.

— Я тебе покажу жену! — закричала Лава. — Лягуху болотную тебе в жены, а не меня!.. Ишь изготовил пестик!.. Я тебе его быстро оборву! Завянь, Кулак!

— Фу, шерсть на носу, какая злая у тебя дочка, Староста! — огрызнулся Кулак. — И чего она такая злая? Женщины всегда злые, когда у них мужей нет. Вот и Хозяйки молчуновские поэтому злые. Им вообще не светит… Может, мне к ним сбегать? Молчун-то… не поймешь, мужик или не мужик, вот и с Навой у него детей не было, потому и Хозяйки на него обозлились, что толку, как с козла молока…

«Достали они меня с этим козлом!»

— Что ж, — хмыкнул Староста. — Будем считать, что собрание начато. Об этом мы и хотели поговорить… Вот пусть Молчун и скажет. Ты, Молчун, расскажи народу про все свои варианты — про первый, про второй и про третий. Складно это у тебя получается.

Я и рассказал, как ему рассказывал: оставить как есть, посопротивляться или сразу пройти Одержание.

— Не-е! — закричал говорливый нынче Кулак. — Не, бродило в рыло, как есть — не годится! Я уже не могу без женщин, они мне по ночам снятся!.. Эй, мужики, так нельзя, делиться надо… Мне что же, к ворам подаваться? Не хочу я к ворам, я здесь хочу, нравится мне здесь, но не совсем, потому что тяжко мужику одному.

— Да, — согласился Староста, — если оставить как есть, то скоро и к ворам подаваться не надо будет, сами ворами станем.

Женщины сразу испуганно посмотрели на Старосту, на Кулака и вроде бы даже выделились из толпы. Хотя никуда из нее не выходили.

— Ага! — возопил вдруг Старец. — Забыли, чему нас Великие Нуси, — воздел он корявый палец, — учили! Мне дед рассказывал, а ему прадед говорил, что, когда наш народ пришел в лес, никаких таких жен-мужей у нас не было, а кто кому понравится, тот с тем детей и делал. И дети были общие, и мужья, и жены… И лес был общий, и поля, и пища… И никто не говорил: это небо мое, а эта земля моя… И никто никому не мешал, а все друг другу помогали, как вода и ветер помогают растениям, ничего за это не требуя. Ты пришел в лес, и лес принял тебя в себя, здесь ты — ветвь дерева, лист куста, лепесток цветка, зерно будущего дерева, часть целого…

Казалось, Старец даже помолодел — так вдохновенно он вспоминал заветы предков. И голос у него молодо зазвенел. А потом вдруг крякнул:

— Прав Кулак — все должно быть общее!..

И тогда я продолжил, потому что ясно вспомнил то, что читал, собираясь в лес:

— Флора знает только один закон: не мешай… Хотеть можно только то, что тебе хотят дать. Ты можешь взять, но только то, что не нужно другим, или то, что тебе сами дают. Чем большего ты хочешь, тем больше ты мешаешь другим… Так говорил Первый Нуси!

— А ты откуда знаешь? — опешил Старец. — Да, что-то такое дед шелестел.

— В моем мире умеют записывать знаками то, что сказано словами. Я читал эти знаки, — ответил я. — Первый Нуси сказал это очень задолго до того, как Флора ушла в этот лес. Она тогда жила в другом лесу, и ее уничтожили.

— Как уничтожили? — испугалась Лава, отчего голос ее сорвался на писк.

— Кого побили, кого случайно убили, кого в тюрьму посадили — это место, где людей, нарушающих закон жизни, отдельно от остальных содержат. Разлучили Флору, Нуси ликвидировали, Флора перестала существовать. Через очень-очень много лет слова Первого Нуси вспомнили и снова создали Флору, которая ушла от остальных людей, чтобы не мешать им, исполняя главный закон Флоры: не мешай. А жить среди людей и не мешать невозможно, потому что у них другие законы. Первому Нуси просто некуда было увести свою Флору, и другие люди не позволяли ему это сделать…