Напомаженные. А мы из-за какой-то фигни здесь дохнем. Им карьера светит, а нам

выжить бы.

— Мы, как животные, — задумчиво протянула Алисия, глядя перед собой.

— В смысле? — нахмурилась Люция. — Ты того, подруга, крышу в круиз по дальним

странам отправила, да?

— Мы действительно, как животные, — повернулась к ней Сталеску. — Живем на

инстинкте, а из желаний лишь самые банальные, низменные: поесть, поспать. Ты

когда последний раз читала, что? А в небо смотрела?

— Давно, — пожала плечами девушка, не понимая, в чем криминал.

— И остальные. Посмотри вокруг.

— Зачем? Когда смотреть-то? Толк? Каждый живет, как может, и выживает, как

умеет.

— Не могу я больше так, не хочу. За что? Нет, ответь — за что нас прессуют? За

то, что шалили? А что, мы кого-то убили? Что-то украли?

— Угу, соцкарты вспомни, — вздохнула Люция. Алиса посмотрела на нее и свесила

голову — да, было дело, вытащили из кейса одноклассника соцкарту. Но ведь

положили на место потом. У Анаконды на спор жетон от домофона вытащили прямо из

кармана, а их поймали. И сколько ни доказывали потом, что без плохого умысла, а

для проверки ловкости это сделали — бесполезно. А потом еще с горя, решив, что

хуже не будет, а лучше наверняка — напились.

А сколько еще безобидных нелепостей было вменено им в вину?

— Не повезло, вот и все. Умнее надо было быть, гибче. Ничего, научимся.

По казарме пошло гулкое эхо шагов — Стокман.

— Принесла нелегкая, — процедила Люция, вставая.

— Если опять измываться начнет — убью гада, — заверила Алиса, пряча полный

глухой, неистребимой ненависти взгляд.

Сержант остановился посреди казармы и приказал:

— Рядовые Сталеску и Маликова, ко мне!

Девушки нехотя подошли.

— Смирно!

Замерли, вытянувшись.

— Ваша увольнительная отменяется. Заступаете на вахту через час. Охрана пункта

связи.

— Твою мать! — не сдержалась Люция: мало, отменили долгожданную увольнительную,

так еще и ставят на самый солнцепек! Будут они теперь вместо бассейна и сытого

ужина в каком-нибудь приятном заведении, стоять, как подсолнухи в огороде, до

шести утра. Нет, пора сержанта убивать, иначе он убьет их.

Алиса подумала тоже самое, но в более резкой форме. Ее лицо закаменело

— Вы что-то сказали? — зловеще процедил Стокман, шагнув к Маликовой. Та

вытянулась сильней и сжала зубы, чтоб невзначай не плюнуть в ненавистную рожу

изверга.

— Я, — спокойно ответила Сталеску.

— Не понял? — повернулся к ней сержант.

— Я сказала: Вашу мать и весь состав родни! И вас! И вашу гребанную службу! И

ваши приказы!

Лицо сержанта окаменело. С минуту он переваривал услышанное, придумывал страшную

кару рядовой. Люция, струсив, легонько толкнула подругу в бок: теперь хоть

промолчи, чтобы он ни сказал.

— Пять нарядов в мужском сортире, приступаете сейчас, — разжал зубы Стокман.

— Не имеете права.

— Вас ждет карцер и трибунал, рядовая, — заверил после повторной паузы.

— За что?

— Оскорбление старшего по званию, отказ выполнять приказ…

— А кто вас оскорбил? — выгнула бровь Маликова. Сержант уставился на нее,

соображая, что единственный свидетель оскорбления, далеко не свидетель, легче на

эту роль пригласить прикроватные тумбочки. Что остается?

— Игнорирование приказа…

— Уже идем, — заверила Маликова.

Сержант скрипнул зубами, оглядев срочниц. Он еле сдерживался, чтоб не перейти

грань дозволенного и не проучить, не вернуть оскорбления, все пакости, что

вылились на его голову за последние месяцы двум ненавистным девицам сейчас,