лютой, что она разливалась по сознанию, путала мысли и топила разум. В этом

океане тонул не только Гнездевский — Сталеску. Порой она сама не могла сказать

точно, кого ненавидит больше — себя или Игната?

Первое время она металась в поисках выхода, не находила, злилась и не то, что

сдалась, а скорей затаилась. Усталость и отвращение к себе, к той миссии, что

выполняет, выжгли ее изнутри, состарили, обратив душу в прах.

Она стала высококлассным специалистом, ее оценили, повысили в звании, поручали

самые тяжелые, опасные задания, с которыми она с блеском справлялась. И уже не

мечтала промахнуться, не могла, даже если б сильно захотела. Тренировки,

ежемесячные стрельбы, ежеквартальные курсы переподготовки вышколили ее настолько,

что она перестала чувствовать себя человеком, превратилась в автомат, очень

мощную программу, живущую отдельно от всех законов природы, вне людского

сообщества. Впрочем, иначе и быть не могло. Любой агент СВОН был изначально

изолирован как от окружающего мира, так от своих же товарищей. В этой паутине

каждый был сам по себе и знал не больше, чем нужно, чем позволено было знать. Ни

друзей, ни семьи, ни каких-либо привязанностей невидимкам не полагалось.

Безликость, неприметность и постоянные тренинги, что выхолаживали душу, но

держали тело в форме. Алиса превратилась в нечто среднее меж хамелеоном, самым

матерым хищником и компьютером. Талантливая актриса, гениальная машина для

обнаружения и устранения объектов любого уровня сложности и очень одинокая,

лишенная нормальной жизни, обычных среднестатистических радостей женщина.

— Что не так, Лиса? — спросил ее после очередных плановых курсов

переподготовки Тропич, протягивая пропуск на выход из части.

— Чем вызван ваш вопрос, сержант?

Мужчина замер, встретившись с ее пустым пространным взглядом, и впервые не

выдержал его, отвернулся. Но все же не преминул дать отеческий совет:

— Я знаю, что с тобой, Алиса. Понимаю. И наверное, не открою большую тайну,

сказав, что дальше будет лишь хуже. Хочу дать совет: не думай спрыгнуть с этого

поезда. Иначе, чем под колеса, не получится.

Алиса молча взяла пропуск, повертела в руке и вдруг, вскинув взгляд на сержанта,

тихо сказала:

— Я больше не могу убивать.

— Игнат пустит тебя на мясо, — так же тихо заметил Тропич.

— Не получится, — без уверенности парировала девушка.

— Сможет. Сама знаешь — без раздумий. Только почует, что ты против него, только

заподозрит… Будь с ним осторожна, Алиса.

Старый вояка развернулся и, не попрощавшись, направился к казарме. Он многое мог

бы ей сказать, но разве имел право? Да и не было в том смысла — Алиса давно уже

превзошла своего учителя и знала ответы на все вопросы, трезво оценивала силы,

шансы.

Сталеску провожала его взглядом и переводила на внятный язык то, что он хотел,

но не мог, не смел высказать открыто: Игнат знает, что ты близка к срыву. Он

знает, что ты против него. Он настороже, а ты в опасности. Не делай глупости,

мобилизируй силы — развей его сомнения. Глупо идти на конфронтацию, обострять

отношения. Этого врага тебе не одолеть. Ты умрешь, и мне будет очень жаль. Не

стоит по-глупому подставлять голову под пресс.

`Посмотрим, посмотрим… кто кого' — прищурилась девушка, и, закинув легкую

спортивную сумку на плечо, пошла к пропускному пункту. Через шесть часов она

получила задание. Еще через неделю — второе. Месяц провела в Тмутаракани,

выслеживая объект, полтора парилась в джунглях, отлавливая по одному группу

неугодных СВОН людей, решившихся не только иметь свою точку зрения на методики

особого отдела, но и высказать ее, и угрожать обнародованием компромата,

спрятанного неизвестно где. На его обнаружение ушел еще месяц, а на ликвидацию

стоящих на пути — восемь несчастных случаев, две пули и четыре стилета.

Потом ее загнали в Азию спасать религиозного деятеля, который в порыве

старческого маразма возомнил себя мессией и рванул спасать густонаселенную часть