В Петербурге он оказался через два месяца, предстояло выдержать предварительные экзамены в штабе корпуса. Желающих набралось с полсотни, это были офицеры всех родов войск, в основном из заштатных гарнизонов. Одинцов, прибывший задолго до начала испытаний, ощутил в себе мелкую нервную дрожь, он жутко волновался, понимая, что другой попытки может и не быть. Чтобы немного успокоиться подошёл к другим офицерам, представился, завёл беседу ни о чём.

Все ждали начала первого экзамена. Он был устным и затрагивал широкий круг предметов.

Двери, за которыми заседала приёмная комиссия, приоткрылись. Щеголеватый жандармский ротмистр с порога огласил первые пять фамилий экзаменующихся.

Капитан-артиллерист Авалов перекрестился:

– Ну, с Богом, братцы, - и неуверенной походкой зашагал к дверному проёму.

Вслед полетели пожелания удачи.

Одинцов оказался в середине списка. Прозвучала его фамилия, сердце учащённо забилось. Он вошёл в комнату, доложился по форме, получил билет и сел готовиться. Мысли разбегались. Тема была и простой и в то же время сложной, с массой подводных камней. Вопросы касались создания Государственной Думы первого и второго созывов и краткой характеристики представленных в ней партий.

Через пятнадцать минут его вызвали отвечать.

Одинцов чётко отбарабанил официальную версию, не прибавляя от себя ничего лишнего. Экзаменаторы - в их число входили старшие адъютанты штаба корпуса и представитель полицейского департамента - откровенно скучали. Внезапно председатель комиссии, брыластый полковник Смирнитский, остановил его:

– Достаточно, господин поручик. Скажите, любите ли вы поэзию?

– Не очень, - удивлённо произнёс Одинцов, не понимая, каким боком это относится к экзаменам.

– Жаль, - полковник поморщился.
– Но в любом случае эти строки должны быть вам хорошо известны.

Смирнитский продекламировал:

– Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

– Что скажете насчёт этих стихов, поручик?

Одинцов спокойно ответил:

– Вы правы, господин полковник, Лермонтова не узнать сложно. Если не ошибаюсь, эти строки он написал в апреле 1841 года, когда служил на Кавказе.

– Всё верно, строки действительно принадлежат Михаилу Юрьевичу Лермонтову, - одобрительно кивнул жандарм.
– И дату вы точно определили. Но всё же хотелось бы узнать ваше отношение к этим стихам?

– Боюсь, Михаил Юрьевич находился не в лучшем расположении духа. Трудно сказать, что двигало в тот момент поэтом, всё же творческие люди не совсем от мира сего. Может, обида, душевное расстройство, что-то ещё... Возможно, Лермонтов не догадывался, что даже после того, как навлёк на себя справедливый гнев государя-императора и получил направление к местам новой службы, он не был брошен на произвол судьбы. Государь велел присматривать за строптивым чадом с той целью, чтобы с головы поэта даже волосок не упал, а ведь русская армия в то время вела кровопролитную войну с горцами, многие достойные офицеры погибли в бою или умерли от ран. А господина Лермонтова берегли как зеницу ока.

Теперь по поводу голубых мундиров. Даже поэту не стоит забывать, что голубой цвет - цвет православный, цвет святой верности родине и престолу. Отсюда и голубые мундиры жандармов, рисковавших собой, чтобы Лермонтова случайно не подстрелили в бою или не зарезали из-за угла. Лучше бы он вспомнил напутственные слова Николая Первого графу Бенкендорфу, когда тот стал начальником Третьего отделения: 'Утирай слезы несчастным'. Думаю, в этом и жандармы, и поэты должны действовать солидарно.

Ответ Одинцова экзаменаторам понравился, Смирнитский объявил, что поручик допущен ко второй стадии - письменному экзамену, на который надлежало явиться завтра.

И это испытание Андрей выдержал с честью. Его включили в список кандидатов и велели возвращаться к месту службы.

– Мы вызовем вас сразу, как только наведём необходимые справки, - заверил Смирнитский.

Ободрённый словами полковника Одинцов поехал к профессору и его недавно обретённому 'сыну'.

Маленький русский городок, год 1909-й

Я спустился к завтраку последним. Вся неделя ушла на активнейший сбор информации, чтение газет, журналов, книг. Сам еще ясно не сознавая зачем, начал собирать вырезки из прессы, на которых по каким-то причинам останавливался взгляд. Еще позавчера, вспоминая актуальные темы из истории и дополняя список 'важного' додумался до Курской магнитной аномалии, о чем решил, тут же рассказать 'папе' профессору. Аристарх Петрович медлить не стал и сразу же начал наводить справки, впрочем, пока безрезультатно. Первоначально небольшой список, и так казалось, исчерпывающий, на деле очень мало, что мог дать. После короткого обсуждения мы решили систематизировать его, разбив по датам и по направлениям.

Выяснилось, что если хорошо покопаться, то можно много чего вспомнить. Я сам себе удивлялся: концентрация и отсутствие отвлекающих аспектов (фактически я находился в полной изоляции от мира, что вполне соответствовало моему еще не вполне пришедшему в норму состоянию духа) творят с памятью чудеса.

Сегодня должны были приехать соратники по заговору и сообщить о первых результатах. Мы с нетерпением ожидали их прибытия.

– Олег, будете завтракать?
– чуть недовольный моим минутным опозданием к столу осведомился профессор.