Он сидел на стуле, широко расставив ноги в начищенных до блеска сапогах, упираясь грудью в прямую, обитую бархатом, спинку.

– Если всё пойдёт правильно, то положенный в закрытый шкап, который мы для простоты назовём 'первым', предмет, а именно бутылка 'мадам Клико' урожая 1893-го года, переместится в шкап номер два, причём без всякой посторонней помощи, - охотно пояснил профессор.

– Это что же - сама по себе прыгнет?
– удивился поручик.

– Ну не сама по себе, это точно, - засмеялся Дементьев.
– Мы создадим энергетическое поле, которое сначала разберёт предмет на мельчайшие корпускулы, а потом посредством того же энергетического поля частицы прибудут в приёмник, в качестве которого служит второй шкап. Тут действует поле иной, как бы сказать, - профессор помялся, - полярности. Под воздействием этой противоположной силы корпускулы примут первозданный облик. Во всяком случае, я так надеюсь.

– Значит, если эксперимент пройдёт как по маслу, мы сможем перебрасывать всё что угодно на любые расстояния? Скажем, войска, пушки, корабли?

– Пока нет, - добродушно улыбнулся профессор.
– Хотя, кто его знает? Возможно, нам удастся сделать принципиально иные приёмники и увеличить дистанцию переброса, но, скорее всего, это будет задачей науки недалёкого будущего. Я же буду считать свой долг выполненным, если увижу бутылку шампанского во втором шкапу. Аркаша, как думаете - пора?

– Пожалуй, можно проверить, - помощник кивнул.
– По моим расчётам времени было предостаточно, чтобы объект переместился в приёмник.

– Отключайте установку. Жаль, не хватает барабанной дроби. Она была бы весьма уместной! У меня даже замерло сердце, - признался Дементьев.

Гудение прекратилось.

Профессор медленно подошёл к шкафу, суетливо перекрестился и распахнул дверцу. В лицо дыхнуло дымом, впрочем, не едким и неопасным. Раньше такого не происходило, но не это удивило профессора, приготовившегося к любым неожиданностям, благо сюрпризов установка подкидывала немало. Определённо, что-то в эксперименте пошло не так, и профессор понял это, когда к его ногам выпал наполовину раздетый мужчина, которого Дементьев видел впервые. Более того, Аристарх Петрович мог поклясться чем угодно, что раньше его тут точно не было, да и быть не могло. Учёный сам проверял приёмник, перед тем, как Аркадий запустил установку.

К счастью, профессор отличался хладнокровностью. Он не отпрыгнул, не завопил, даже не испугался появлению незапланированного незнакомца. До него вдруг дошло, что экспериментальная установка оказалась большим, чем ожидалось. Намного большим! Профессор осознал перспективы, и тогда ему по-настоящему стало страшно!

– Господа, а где шампанское? Где 'мадам Клико'?
– с энтузиазмом вопросил поручик, который так ничего и не понял.

Понадобилось немало времени, чтобы я осознал простую как три рубля истину - благодаря стараниям чудаковатого профессора с бородкой клинышком и пенсне меня занесло в прошлое, ровно на сто лет назад. Открытие не стало шоком. Удивить человека двадцать первого века непросто, почти нереально. Если бы Березовский приехал в Россию и передал все активы государству, а Ходорковский сказал, что хочет до конца жизни шить рукавички, чтобы искупить все грехи свои тяжкие, тогда бы я удивился. А тут - нет. Принял к сведению, записал в кору головного мозга и всё. Ну, попал и попал, бывают истории куда хуже.

Взаимопонимание с профессором мы нашли быстро. Невольный изобретатель машины времени не стал впадать в ступор. Разве что помощничек его, юноша бледный со взором горячим, относился ко мне то ли с некоторой ревностью, то ли с подозрением. Третий человек из этого времени - офицер так не похожий на наших вояк, похоже долго не мог въехать в тему: кто я такой и откуда свалился на их голову, и несколько раз спрашивал о каком-то шампанском.

В доме нашлась одежда подходящего размера, и я облачился в некое подобие сюртука, жмущего в плечах, и клетчатые брюки-дудочки. Мои дранные джинсы большого интереса у учёных не вызвали, думаю, американские ковбои уже щеголяли в штанишках куда более лучшего качества. А больше со мной ничего не было. Голым пришёл в свой мир, голым, по сути, из него вышел.

Прислуга накрыла стол в гостиной. Не скажу, чтобы его ломило от яств, но еда пахла по-настоящему, как должна пахнуть натуральная пища, не снабжённая непонятными примесями с таинственными маркировками, от которых в лучшем случае не будет вреда. Меня учили пользоваться ножом и вилкой, хотя в обычной обстановке я напрочь забывал об этикете и ел как было удобней - руками, с книгой или газетой. Однако не хотелось ударить в грязь лицом, поэтому приходилось следить за собой и, заодно, присматриваться, как ведут себя собеседники.

– Говорите, вы из двадцать первого века?
– оторвавшись от тарелки, спросил помощник.

Я знал, что его зовут Аркадием. Первым делом мы были представлены друг другу, таковы традиции, и я находил их весьма симпатичными.

– Совершенно верно. Меня выдернуло из две тысячи девятого года.

– Ну и как там, как живёт Россия, кто на престоле?
– включился в беседу офицер.

Я вздохнул, отставил прибор, вытерся салфеткой и откинулся на спинку стула. Разговор предстоял нелёгкий, хуже того - тяжёлый. Если кого-то и ждало нынче потрясение, так это их. Мне вдруг сделалось жаль столь милых людей, не представляющих, через какие муки пройдёт родина. Более того, не знающих, как жестоко с ними поступят спустя всего-то восемь лет, когда раздутый всякой сволочью пожар революции сожрёт немало достойных детей России.

– Что я могу сказать? Россия живёт как всегда - думая, что хуже других. А престол, его не будет. Вернее будет, но не такой. Просрали вы вашу Россию, господа, просрали, - с неожиданным гневом прокричал я.

Их было трое - профессор, его ассистент и поручик Одинцов. Они дождались, когда пришелец из будущего уляжется в спальне, и сидели теперь перед горящим камином, глядя на весело прыгающие красные огоньки.

– Может, это всё ложь?
– с надеждой спросил поручик.

– Не думаю, - устало произнёс Дементьев.
– Зачем ему врать? Более того, я заметил, как ему было больно, когда он рассказывал нам обо всех этих ужасах. О таких вещах не лгут. Вынужден признать, господа, мы накануне грандиозного перелома, и я боюсь, что ничего хорошего нас не ждёт.