– Не смей, сестра, – был ей голос, который она знала с младенчества как голос матери. – Это мое испытание.

Она с сожалением отвела меч от груди.

– Кому же это испытание? – спросила исступленно, зная, что не будет ответа. – Мне?

– Отцу твоему, – однако же услышала Обава. – Мне любо было узнать, готов ли он во имя продления владычества своего рода нарушить законы Тарги и смешать кровь. Ураган достойно выдержал мое искушение.

– Услышь мое горе, Хара! – воскликнула она. – Искушая Урагана, ты обездолила меня! Каково быть отвергнутой?! А если б он в порыве ярости ослепил меня?

– Кого по року ждут дела великие, – глас богини небесного огня был неумолим, – велики и испытания, сестра. И это лишь начало.

– Что же мне делать? – горестно возмутилась дева. – Любовь томится в моем сердце... Она жжет мне грудь!

– Твою жертвенность я испытала. Теперь познай тоску и страдания.

Сдерживая слезы, Обава сдерживала рвущиеся из уст слова, ибо хотелось спросить, каков путь ей уготовлен и к чему такое испытание.

Едва смирила страсть, дабы не вызвать гнева, к тому же вспомнила, что боги никогда не открывали своих промыслов, дабы не искушать людей грядущим.

– Благодарю, Хара...

Это было тайное имя Тарбиты, позволяющее призывать ее в любой день и час и быть услышанной.

– Роковой срок тебе – девять месяцев. Пусть охладеет твоя любовь к отцу.

И тут Обава не сдержалась, забывшись от горя.

– Зачем же такое искушение? – воскликнула она. – Зачем ты в одночасье зажгла любовь, а теперь требуешь, чтоб погасила ее и остудила сердце?

Однако гнева Тарбиты не последовало – напротив, голос ее стал мягким, материнским.

– Хочу, сестра, чтоб твое сердце закалилось, как куфский меч.

– На что мне железо носить в груди?

– С девичьим трепетным сердцем ты не исполнишь рока, начертанного мною.

Обава подавила в себе порыв спросить, а каков ее рок, и, помолчав, вскинула руку ладонью вверх со словами благодарения:

– Все во имя твое, Хара.

– По истечении рокового срока, – услышала она улетающий голос богини небесного огня, – Ураган сам придет к тебе за советом, как и прежде. И ты поведешь его. Только слушай меня и не отступи от моей воли.

Обава набросила на себя красное покрывало и опустилась возле огня, грея озябшие руки.

Ураган же, как всегда бывало в минуты смятения, вскочил на коня и долго мчался вдоль пенного морского берега, но ветер не развеял смуты в душе и разуме. Напротив, словно пламя раздул, поскольку разум его не мог вместить деяния, на которое покусилась Обава, отвергнув сарское целомудрие.

Объятый гневом, он спрыгнул с коня, распластался на земле, обнимая ее, а затем собрал сухие травы, возжег их на своих ладонях и воззвал к богу земного огня:

– Услышь меня, Рус! – Это было тайное имя Тарги. – Твое земное потомство иссякает! Родная дочь огласила отца! Опали огнем сей позор!..

И оборвал свою речь, опалив руки, ибо только на себя мог называть кару: за земную сущность народа, за судьбу его, нравы и обычаи, тем паче за свою дочь он, государь, был в ответе перед богами.

Однако был услышан Таргой, поскольку там, куда упала горящая трава с ладоней, земля разверзлась и дохнуло белым палящим огнем.

Ураган не отступил и лишь заслонился рукой.

– Я повинен, Рус! Укроти свой огонь. Не позволю иссякнуть твоему роду на земле!

Тарга усмирился, а Ураган еще долго лежал на том месте, где раскрывались земные недра, испытывая их жар.

Он всегда помнил совсем уж свежее, но писаное предание, связанное со своим прадедом, государем, который владычествовал в сарских землях полный срок – сорок лет. А записали его на бычьей шкуре в храме Тарги, дабы потомки не забыли, что сарское целомудрие еще было живо в эти близкие времена.

У прадеда была самая лучшая из всех табунов, но стареющая кобылица, и, чтобы никто не смог на состязаниях опередить его и в будущем, государь вздумал получить от нее жеребенка, но сколько бы ни подбирал, ища в разных землях, не подобрал ей достойного жеребца.

Кроме ее единственного сына.

Однако и сарские кони блюли закон, и этот сын не смел нарушить табу, а случить лошадей насильно не могли да и, по обычаю, права такого не имели даже самые лучшие конюхи.

И тогда дошлый и искушенный прадед сшил попону, укрыл свою любимицу с головой и привел жеребца к матери. Не ведая, кто перед ним, но чуя сильную страсть кобылицы, он совокупился с ней.

Когда обрадованный государь снял попону, радуясь, что обхитрил, а жеребец узрел, с кем он вступал в соитие, то взбежал на высокую гору и бросился с обрыва, ибо не мог выколоть себе глаза.