Шрифт:
— В Аушвице...
— Вы выжили в Аушвице?!
— Да. Я знала немецкий, французский и польский, умела печатать на машинке. Работала секретарем третьего заместителя коменданта лагеря.
— Секретарь третьего заместителя коменданта лагеря. Вы были секретарем третьего заместителя коменданта лагеря, секретарем третьего заместителя... — повторяла Анна, теребя сигарету. — Как зовут ваших детей? — спросила она тихо.
— Магдалена и Эрик. Магда умерла в Аушвице. Она заболела, и ее сразу же по приезде у меня отобрали. А Эрика забрал его отец, тот самый комендант, когда уносил ноги перед освобождением лагеря.
Анна встала со скамейки. Сжала кулаки. Она шла и громко ругалась. По-немецки. Закурила и медленно прошла мимо смотрительницы. Ей было наплевать на все эти произведения искусства. Она сейчас даже хотела, чтобы смотрительница кинулась на нее. Она была готова душить ее, бить кулаками и ненавидеть. Сейчас она могла только ненавидеть. Кого-то реального, а не только этого коменданта из Аушвица. Но смотрительница только взглянула на нее с сожалением и презрительно повернулась к ней спиной.
Анна всматривалась в кювету. Там медленно проявлялось лицо Зофьи. Огромные, улыбающиеся глаза, полные слез, хотя она вовсе не плакала. Анна словно снова слышала ее голос: «Магда умерла в Аушвице. Она заболела, и ее отобрали у меня сразу же по приезде...»
Она вернулась в офис. В двадцать три часа радиостанция Си-би-эс передала лаконичное сообщение:
Сегодня утром, 30 июня 1946 года, вооруженные силы Соединенных Штатов Америки успешно провели испытание атомного оружия на атолле Бикини. Бомба мощностью 23 килотонны в тротиловом эквиваленте, сброшенная с бомбардировщика Б-29, взорвалась на высоте 520 футов над землей. Результаты испытания будут известны через несколько дней. Советский Союз выразил решительный протест, который был передан сегодня послу Соединенных Штатов в Москве...
Анна встала со стула. Закрыла глаза. Как тогда...
Отвернувшись от священника, она наклонилась и протянула руку к одному из валявшихся на полу камней. Выбрала самый большой, какой могла удержать. Повернулась и изо всех сил швырнула его.
Она взяла горшок с цветком и запустила им в шкаф. Потом подошла и стала изо всех сил пинать шкаф ногой...
Домой Анна вернулась после полуночи. По пути, на середине Бруклинского моста, она опустилась на асфальт, опираясь спиной о перила, и плакала.
Утром в понедельник она села на подоконник и долго смотрела на скамейку в парке, потом пошла в душ. Холодная вода стекала по ее телу. Ей хотелось замерзнуть и забыть Эндрю. Смыть его прикосновения. Ничего не чувствовать.
Со станции на Таймс-сквер она прошла до Мэдисон-авеню. На углу 48-й стрит вошла в пекарню. Сюда они как-то заходили с Максом. Тогда ей принесли молока и булочку из дрожжевого теста, как у бабушки Марты. Анна села за столик в конце зала. Через минуту к ней подошла молодая женщина.
— Принести вам молока? — спросила она.
— Откуда вы знаете, что я хочу молока? — удивилась Анна.
— Вы у нас уже были однажды. Тогда вы рассматривали фотографии...
— Да, действительно. Принесите, пожалуйста, молока. Горячего. И булку. Самую обычную булку с маслом.
Анна сидела и вдыхала знакомый аромат, такой же, как в дрезденской пекарне, что на перекрестке Грюнер и Циркусштрассе. По воскресеньям мама отправляла ее туда за булочками, а потом они медленно и спокойно завтракали. Анна обожала воскресные завтраки в их квартире на Грюнер...
Она смотрела сквозь окно пекарни на людей, спешивших на работу. Было солнечное летнее утро. Чувствовалось, что день будет жарким. Вдруг она увидела Дорис, которая медленно катила перед собой детскую коляску. Анна вспомнила, что именно сегодня Стэнли собирался показать всем в редакции свою дочку. Анна вскочила и выбежала на улицу.
— Дорис! — крикнула она.
Дорис взяла младенца из коляски, и они вошли в булочную.
— Дорис, здесь можно выпить настоящего молока! Тебе заказать? — спросила Анна.
— Молока мне хватает. Я сама в последнее время как ходячий молокозавод. Закажи мне лучше кофе. С сахаром.
Бородатый мужчина за прилавком крикнул:
— Жаклин, как там молоко?
Официантка подошла к ним. Она внимательно посмотрела на Дорис, снимавшую чепчик с головы младенца.
— Стэнли считает, что мне сейчас нельзя пить кофе, — говорила Дорис, не обращая внимания на официантку. — Мол, травлю ребенка. Представляешь? Так и сказал. Он просто сошел с ума в последнее время... — добавила она.