И вдруг все стихло. Даже мотор заглох.

Я это все длинно описываю, а так все было быстро — трах, бах…

Быков медленно, словно отдирая себя от асфальта, поднялся, тщательно отряхнул колени. Обернулся. Казалось, Быков сейчас рассмеется или расплачется — так возбужденно дергались его губы.

— Быков, — сказала я в ошеломлении, — ты чего это тут… развоевался?

— Так стреляли же, — неохотно ответствовал Быков, — а у меня рефлекс.

— Какой рефлекс?

— Условный.

Пощурился куда-то вдаль. Сказал медленно:

— Дали бы по бензобаку… кажется, они такие же вояки, как и мы. Хреновые.

— Кто — они?

— Я знаю? — окрысился Быков.

— А чего стрелял? Может, они это… так просто?

— Просто? — вскинул Быков крылатейшую бровь. Взял меня за локоть, подтащил к кабине. Там — ничком, лицом в руль — лежал человек в военной форме.

— Смотри. Это дяди так просто. Шутят.

И полез к шоферу в карман.

— Зачем? — спросила я.

Быков только оскалился. Сунул, не глядя, в карман куртки твердую книжечку, крикнул:

— Димка, что там?

— Пусто, — Димка спрыгнул из кузова. — Ящики одни. Теперь на машине поедем?

— Куда?

— Ну… по городу.

— Ага. Езжайте, Димитрий. Флаг вам в руки. И барабан на шею.

— Нет, а че… — начал было Димка и заткнулся. Он увидел шофера.

— А с… ним что будем делать? — спросила я.

— Похороним, — огрызнулся Быков. Подумал серьезно. Встал на подножку, легко, как куклу, подвинул на сиденье тело, попытался закрыть дверь, Она не закрывалась — мешали ноги шофера. Быков взмок. И тут еще начал икать Димка.

— Ладно, — сказал Быков зло. Подобрал с асфальта этот… пулемет, сунул Димке автомат и пошел вдоль улицы. Я оглянулась. Машина стояла покосившейся зеленой коробкой — как сломанная детьми игрушка. За лобовым стеклом шофера не было видно.

Не то чтобы было жутко. Не то чтобы было жалко. Непонятно было. Странно.

— Быков, а может, он еще живой?

Быков даже не оглянулся. Свернул в первую же арку, прислонился спиной к обшарпанной стене и стал себя охлопывать.

— Ты чего? — нервно спросила я.

— Сигареты ищу.

С сигаретой в руках он себя и хлопал.

— Вон, — сказала я.

— Ага. Мерси… — Быков зажал зубами белую палочку, прикурил и долго мотал в воздухе спичкой.

— Потухла, — сказала я.

— Что? Ага…

Димка тоже прикурил. Они стояли и задумчиво курили, а я стояла и смотрела на Быкова. Трусил Быков непередаваемо.

— Поднатаскали тебя в десанте, — сказала я.

— Ты что, Серега, в десанте был? А где?

Быков глянул через плечо и сказал неохотно:

— Это было давно и неправда.

— Ты в кого стрелял-то, Быков?

Он сморщился, выдохнул дым некрасиво — как будто кипящий чайник открыли.

— В белый свет, как в копеечку.

— А я думал, ты их всех… — разочарованно протянул Димка.

Быков опять оглянулся:

— Ага. Одним махом семерых побивахом…

— У тебя что, клаустрофобия? — спросила я.

— Что? — переспросил Быков.

— Боязнь открытых пространств.

— Клаустрофобия — боязнь закрытых пространств. Знакомство с психиатрией у тебя явно шапочное.

— А у тебя — личное?

— Любительское.

— Ну и катись со своим любительским…

— Ага? — рассеянно сказал Быков, отрывая от асфальта пулемет

— Ага! — свирепо сказала я. — Пушку поставь!

— А что ты ей будешь делать? — осведомился Быков. — Гвозди заколачивать?

— Выяснять!

— И что же, разрешите поинтересоваться?

— Почему в нашем родном российском городе на нашей родной российской улице подстреливают наших родных российских шоферов, словно диких селезней!

— Чеканная формулировочка, — пропел Быков. — И трупов вы, значит, не боитесь?

— Нет, — сразу сказал Димка, и стало ясно — еще как!

— З-забавно, — сказал Быков. — Есть хотите?