Бестужев пожал плечами:

— По совести говоря, схватили его не мы, он сам, можно так выразиться, достался…

— Но ведь именно вы с инспектором его убежище обнаружили? Он мог и освободиться, не явись вы… Все же, Алексей Воинович, предприятие было рискованнейшее. У вас и в самом деле не нашлось времени уведомить меня… или начальство инспектора де Шамфора?

— Времени не было, — твердо сказал Бестужев. — Нам все равно не успели бы прийти на подмогу. Пришлось рисковать.

— Я рискну предположить, что дело в нашем честолюбивом инспекторе. Вы не знаете парижской обстановки, вам простительно. А уж он-то обязан был знать, сколько телефонов в Париже и сколько быстроходных авто имеется в распоряжении бригады… Но оставим эту тему. Есть дела поважнее. Гравашоль за решеткой — это прекрасно, это обрадует политическую полицию всей Европы… вот только в нашем главном деле, получается, мы не подвинулись ни на шаг?

Бестужев опустил голову:

— Кто же мог ожидать от американцев такой прыти и хватки? Отдаленная провинциальная страна, чье влияние в мировых делах ничтожно…

— Мне приходилось общаться с тамошними уроженцами, — сказал Гартунг. — Эти господа проявляют прямо-таки невероятную прыть и хватку, когда речь идет о деньгах, а уж если о больших… Да, опростоволосились…

— От нас уже ничего не зависело, — поднял голову Бестужев. — Даже если бы мы сразу сообщили наши сведения, любые агенты опоздали бы точно так же, как опоздали мы…

— Совершенно верно. Вас никто и не винит, Алексей Воинович, я имею в виду, так сказать, общую ситуацию… То, что наш инженер казался сребролюбивым и проявил нешуточное умение устраивать свои финансы, не меняет дела. Главное, он в бегах, вернее говоря, нашел новых хозяев, энергичных и в средствах не стесненных. Они все, разумеется, постараются как можно скорее отплыть в Америку… И вы уже ничего не в состоянии предпринять толкового… Ну ничего, я беру дело в свои руки. Хотя положение наше щекотливое. Официально объявлять розыск господина инженера никак нельзя — в этом случае придется открыто признать, что он, собственно, был платным соучастником анархистов, а это его передает в руки французской Фемиды, откуда выручать его будет гораздо труднее. Он, конечно, малый оборотистый и наверняка придумал уже какую-нибудь сказку… Что он может заявить, как по-вашему?

— Ну, это просто… — сказал Бестужев. — Он может упрямо твердить, что ни в какие предосудительные сношения с анархистами не вступал, был ими похищен, запуган, морально пытан… Все мы, кто был в Вене, вынуждены будем подтвердить, что похищение действительно имело место… Письменных договоров с Гравашолем он, понятно, заключать не мог, виданное ли дело — такой договор? Да и бриллианты — если их только при нем найдут — можно объяснить каким-нибудь экстравагантным способом: например, он, не моргнув глазом, заявит, что, убегая от анархистов, случайно прихватил пакет, не зная, что в нем находится… О чем бы ни зашла речь, с обеих сторон будут только слова, прямых, твердых улик нет. Но все равно, нельзя объявлять его розыск официальным путем, тут вы правы…

— Не переживайте так, — сказал Гартунг участливо. — Пришло мое время выходить на сцену. Я здесь давно, связи и знакомства, смею думать, завязал неплохие… Обстряпаем в лучшем виде, простите за вульгарность. Завтра с утра я встречусь… нет, даже не с Ламорисьером, найдется пара-другая добрых знакомых, занимающих гораздо более высокие посты. Ну, а потом и со стариной Ламорисьером обговорим кое-что… Никуда не денутся наши беглецы. Надо будет, конечно, поработать с Гравашолем, чтобы он четко уяснил, о чем следует помалкивать, — но это опять-таки моя забота. Хватит об этом. Все, клянусь, будет завершено успешно… Теперь — о вас. Хорошо, что вы вовремя рассказали о визите к вам Барцева. Они начали за вами форменную охоту… вы, часом, не замечали слежки?

— Заметил, конечно, — сказал Бестужев. — Но быстро от нее избавился.

— Они здесь, голубчик, кишат… А что они собой представляют, вы наверняка имеете полное представление. Возле вашей квартиры уже замечены подозрительные личности. Смелости им не занимать, а крови они не боятся. Выстрел или удар ножом на тихой вечерней улочке, и… Так что возвращаться на прежнюю квартиру вам никак нельзя. Вы там ничего не оставили ценного, того, что стоит забрать?

— Нет, — сказал Бестужев. — Только дурацкий гардероб разгульного волжского купчика, но он для меня ни малейшей ценности не представляет… потому что, я так понимаю, комбинация, о которой вы упоминали мельком, так и не посвятив меня в суть дела, претворяться в жизнь не будет?

— Да где уж в нынешней ситуации. А жаль, изящная была задумка, с серьезными шансами на успех…

— Аркадий Михайлович, — сказал Бестужев. — Может ли Барцев своими разоблачениями нам повредить?

Он, разумеется, рассказал Гартунгу о визите «охотника за провокаторами». Обойдясь без всяких собственных комментариев, практически дословно передал разговор. В том числе и упоминание Барцева о «так называемом господине Гартунге»…

Гартунг поморщился:

— Пустяки. Сенсационными разоблачениями этот субъект грозит с незапамятных пор. Но у него ничего нет. Не спорю, он ловок, назойлив, в случае с Лопухиным добился нешуточного успеха — но против меня у него руки коротки… Вы с ним впервые столкнулись воочию, а я вынужден терпеть эту восьмую казнь египетскую не первый год… И ничего с ним нельзя сделать — политический, изволите ли видеть… Теперь все же о вас. Итак, на квартиру вам больше нельзя. Я все устроил, Серж вас отвезет в совершенно надежное место, где вы и обоснуетесь.

— Но я бы хотел…

— И далее участвовать в розысках? — улыбнулся Гартунг. — Ну разумеется, с чего вы взяли, что я намерен вам препятствовать? Завтра, едва только я закончу переговоры со знакомцами, мы все начнем действовать, и вам, конечно, найдется место… Или вас что-то не устраивает?

— Ну что вы!

— Вот и прекрасно. Пойдемте, Серж уже ожидает. Время позднее, вам пора отдохнуть после всех хлопот…

На козлах обнаружился знакомый — месье Шарль Мушкетон, он же мелкая уголовная сошка Пантюшка Кузявин. В этом факте не было ничего интересного или необычного. Заинтересовало Бестужева другое — поведение Сержа, не лишенное некоторых странностей. Он держался совершенно не так, как во времена их прежних совместных путешествий: заметно нервничал, то и дело бросая на Бестужева странные взгляды, ерзал, как на иголках, разговор поддерживал невпопад, вообще, производил впечатление то ли крепко чем-то напуганного, то ли совершенно выбитого из колеи. Левый карман пиджака у него оказался набитым изрядным количеством бумаги, а в правом имелся пистолет, чего за ним прежде не водилось. Именно пистолет, а не револьвер, Бестужев это определил быстро. Бумаг в кармане таилось изрядно, они пиджак прямо-таки оттопыривали. Вороватый приказчик тоже вел себя диковинно: на умышленно завязанный Бестужевым самый доброжелательный разговор отвечал односложно, пару раз оглянулся без нужды, да и лошадью управлял как-то особенно неуклюже, что ему было несвойственно.