— Видишь ли, сынок, — начал Г. М., — добрый старый Дженнингс заявил — хотя тебя там не было, и ты его не слышал, — что твои дочь и зять не понимают, в чем состоит тайна, что запертая комната и Чаша Кавалера не имеют никакого значения.

Первый ключ к этому делу появился вчера вечером, когда мы сидели у фонтана в саду Крэнли. Наш Джильи сделал весьма глубокое замечание. Он сказал, что британцы и американцы должны прекратить пытаться понять другие народы и постараться понять самих себя.

Как англичанин, сынок, я не претендую на то, что понимаю всех американцев, так как среди них слишком много смешанных типов. Но я хорошо понимаю американцев твоего типа. Их тоже достаточно, и я объясню, что имею в виду.

Чаша Кавалера была фальшивой реликвией. Она не представляла никакой исторической ценности, не была памятной вещью, хотя и стоила колоссальную сумму денег. Поэтому ты, будучи янки, не испытывал к ней никакого интереса. Панель в окне, на которой умирающий кавалер нацарапал свои последние слова, стоила не больше денег, чем любое стекло XVII века. Другое дело — ее историческая ценность.

Для американца англий… шотландско-ирландского происхождения, любящего традиции, историю и дело, за которое сражались роялисты в гражданской войне, ненавидящего круглоголовых и все, что они отстаивали, этот кусок стекла был бы подлинным сокровищем, даже если бы — как это случилось с книгой из Британского музея — тебе пришлось бы хранить его тайно и никому не показывать. Поэтому ты, будучи янки, отдал бы все, чтобы завладеть им.

Конгрессмен Харви выпятил подбородок:

— Минутку, Генри! Ты подвергаешь сомнению мою правдивость, когда я формулирую великие принципы и идеалы, которым посвящена моя жизнь…

Синьор Равиоли прервал его, исполнив аккорд на клавесине:

— Он говорить правда, синьор Харви! Si! Многие американцы совсем как вы, только не признавать это.

— Мистер председатель, я протестую против инсинуаций…

— Помолчи, сынок! — перебил его Г. М. — Не существовало человека, который делал бы себя таким удобным объектом для шантажа, как ты. И мне дадут продолжать или нет? Вчера вечером, когда я впервые услышал романтическую историю о приключениях сэра Бинга Родона и призраке, который входит и выходит из запертой комнаты, я сказал себе: «Это наверняка работа Уильяма Текумсе Харви. Ему нужна оконная панель, а не чаша, но как он это проделал?»

— Придержи коней, приятель!

— Господи, опять!

— Моя дочь даже теперь не знает, что я виновен? — осведомился мистер Харви.

— Нет. Вот почему я клялся ей, что тебе ничего не известно.

— Когда она сегодня рассказала о том, как я украл книгу из Британского музея и должен был хранить ее тайно, Генри, я едва не свалился в обморок! Полагаю, она или Том упомянули об этом тебе вечером?

— Ох, сынок! Рукописный отчет о битве при Марстон-Муре называют «редкой» книгой, но в действительности она уникальна. Когда несколько лет назад ее похитили, руководство музея подозревало тебя и связалось со мной.

— Bay!

— Понимаешь, украсть из Британского музея обычную книгу не так уж трудно. Это осуществимо с помощью процесса подмены и требует в основном крепких нервов. Другое дело — редкие книги и рукописи. Руководство не могло ничего доказать, поэтому замяло дело. — Голос Г. М. стал виноватым. — Я разгадал твой трюк, но он был настолько изобретательным, что мне не хватило духу выдать тебя.

— Несмотря на то что ты знал…

— Моя философия, сынок, состоит в следующем. Если кто-то плутует в бизнесе, это грязное дело и заслуживает нескольких лет в тюрьме. Но украсть книгу, картину или objet d'art [75] из государственного учреждения, когда ставки равны… Это доказывает, что искры индивидуализма все еще горят в безликой серой массе.

Конгрессмен Харви уставился на него.

— Ты просто старый негодяй! — крикнул он. — Я не могу спать — совесть не дает мне покоя! Да, я совершаю эти поступки, но не оправдываю их!

— Вот в чем разница между нами, сынок. Я оправдываю эти поступки, но не совершаю их.

— Вы продолжать! — вмешался синьор Равиоли. — Вы рассказать нам, что думать вчера вечером у фонтан в саду!

— Ладно. Вчера вечером — прежде чем я узнал, что Дженнингс — это Прентис Торн, знаменитый специалист по подлогам, — мне показалось очень странным поведение нового дворецкого в Телфорде, и я подумал, что он как-то в этом замешан. Я посовещался с девочкой, и мне незачем это повторять. Но если У.Т. Харви был злым гением, скрывающимся за этими событиями, то на первый взгляд многое препятствовало этой теории.

Во-первых, если ему нужна оконная панель, почему он втягивает в это Чашу Кавалера? Во-вторых, каким образом он собирается ее украсть? Отбросим временно метод и посмотрим на его действия. Ему нужны удобные возможности, чтобы проделать грязную работу в темноте, и никак не нужны свидетели. Но нет! Он выбирает именно ту ночь, когда Чашу Кавалера неожиданно возвращают из черритонского музея, запирают в сейф, и его зять караулит ее, сидя в Дубовой комнате!

Мало того! Когда Том Брейс начал беспокоиться из-за взломщиков, именно конгрессмен Харви начал распространяться о Раффлзе, Арсене Люпене и Джимми Валлентайне, подтолкнув молодого Брейса к решению охранять чашу всю ночь!