К Андриянову кинулись мужики, желавшие убедиться в справедливости слов его. Ощупывали руку, рассматривали рану, которую Алексей всем охотно показывал, очень себя жалея и негодуя на христоненавистников. Прибежала жена его, баба заполошная, крикливая, завопила, для фасону в обморок упала. Мужики передавали из рук в руки стрелу с длинным железным копьецом, имевшим зазубрины, и с красным опереньем. Охали, ахали, вспоминали лицемеров-японцев, начинали ненавидеть ненавистью лютой и здешних туземцев.

Беньёвский, мявший в подвижных, взволнованных руках вышитый батистовый платок, нетерпеливо выслушивал рапорт Иосифа Батурина:

– Ваша милость, мы и не думали об опасности, поверьте. На берегу – ни души, и в лес вошли – тоже никого. Прошли по зарослям сажен двадцать пять, на полянку вышли, и тут – на тебе! – засвистали стрелы! Куда ж укрыться? Но вот показались и противники наши, человек до двадцати, все рослые и черные, как деготь, волосы курчавые, сами наги, токмо пояса с мохрами, срам прикрывающими. На плечах вроде женских бус, а в ушах по палочке продето с красной кисточкой – дикари, короче, пренатуральные. Прячутся за деревьями и стрелы в нас пущают.

– Ну а вы? – ледяно спросил Беньёвский.

– Мы, преж того как ретираду учинили, залп из мушкетонов дали, но, как полагаю, безуспешно.

– Сударь, – укоризненно качая головой, зашептал Беньёвский, – ладно, пусть они мужики, лапотники, но вы-то, вы-то, полковник, человек бывалый... немыслимо! С пятнадцатью отлично вооруженными людьми изволили ретироваться при виде двух десятков голых дикарей! – и тут же с шепота голос его взлетел до пронзительного крика: – Где ж видано такое! Позор!

Пожилой, седой Батурин, с благородным барским лицом, зарделся, заморгал:

– Но, ваша милость, неведомая местность, тактика неведомая...

– Слушать не желаю! Трусостью своею позорите тот флаг, что развевается на мачте судна нашего!

– Британский, что ли? – спросил стоявший рядом Ипполит Степанов.

Беньёвский ожег его гневным взглядом:

– Наш флаг, господин Степанов! Наш! Срамить который я никому позволенья не даю! – и резким, неприятным голосом вдруг прокричал: – Штурман! Штурман!

Василий Чурин, отделившись от ватаги мужиков, сражение с дикарями обсуждавших, загребая косолапыми ногами, к адмиралу поспешил:

– Чего изволите?

– Якоря сейчас же поднимай и двигайся вдоль берега, место для стоянки подходящее ищи! Понял?

– Как не понять, – и вдруг замялся Чурин: – да токмо, государь, не изволишь ли сей план похерить?

Беньёвский закричал на штурмана так громко, что повернулись мужики:

– Ты как говоришь? Как говоришь, смерд? Кто право тебе дал на возраженье мне, адмиралу твоему?

– Воля ваша, – с твердой покорностью ответствовал Чурин, – хулите и браните, ежели охота, а все ж не лучше ль мимо Формозы нам пройти, коль житель здешний столь дик и непотребен оказался? До Филиппин уж недалече...

В разговор вмешался Магнус Мейдер, воздел вверх руку, просяще заблеял:

– Ваша милость, Девой Марией молю вас отойти скорее от острова сего проклятого, пока дикари не спалили судно наше огненными стрелами!

Раздувая хищные, злые ноздри, заговорил Панов:

– Вранье, вранье все сие! Голозадых дикарей страшиться будем, мы, с ружьями и пушками! Довольно с нас того, что от японцев, хвост задравши, улепетывали!

– Правильно! – пробасил Хрущов. – Произведем на остров нападение десантом!

– Безрассудство! – коротко заявил Степанов и пошел в кают-компанию.

Беньёвский проводил Степанова нехорошим взглядом и сказал штурману:

– Делай, что я велел.

Галиот снялся с места и пошел вдоль берега. Наконец Чурину, лавируя в течении, удалось подвести корабль поближе к острову, где нашлась и удобная для стоянки бухта. Бросили якоря, повернувшись правым бортом к берегу. На этот борт Беньёвский тут же приказал перекатить все пушки, изготовить их к стрельбе и неотлучно быть при них Батурину со Степановым и подручными пушкарскими. Однако приготовления воинские, похоже, излишними явились – еще только снаряжали для экспедиции на берег команду крепкую, а от земли к галиоту устремились лодки-долбленки, в которых сидели дикари, такие ж с виду, что повстречались Иосифу Батурину, только безоружные совсем. В лодках своих везли они плоды, кучей наваленные на дно, кур и даже небольших свиней. Мужики обрадовались, но скорей не потому, что по свежатинке соскучились, а тому, что драться с дикарями им, как видно, не придется. Беньёвский, тоже изрядно довольный поворотом событий, пригласил туземцев на галиот. Когда взобрались на палубу десятка полтора дикарей, все с интересом принялись их рассматривать, поначалу осторожно, правда. Дивились искусной, затейливой татуировке, покрывавшей почти что полностью черные их тела, палкам бамбуковым дивились, что продеты были в уши. Удивлялись их бесстыдству, оттого что привели они с собой и чернокожих баб своих, имевших на теле лишь бусы да узкий тесмяный поясок. Видя наготу их, по добросердечию наделяли дикарей материями легкими из неистощимых запасов купца Казаринова, пуговицами медными, иголками и прочей мелкой чепухой, которая, однако, так дикарям пришлась по вкусу, что, благодаря, упали на колени, а после и на животы, да так и лежали, распластавшись, долго не смея подняться.

– Ну, – радовался адмирал, – разве ж не по глупости рану свою оболтус Андриянов получил? Напугали, должно быть, чернозадых, вот они с испугу и стрельнули!

И все довольны были предводителем, а также дикарями, гостеприимными и смирными.

С новой экспедицией Беньёвский распорядился так: прежних мужиков и их начальников всех заменить, поелику надежд не оправдали, и отправить новых под предводительством Василия Панова, который донельзя был доволен возложенной на него задачей: произвести разведку и определить, способна ли та местность к разбивке лагеря.