– А что, робята, вроде бы покладистый народ усмайцы.

– Да, покладистый навроде, не злой.

Но Игнат, отчего-то раздраженный, хмурый, на мужиков прикрикнул:

– Ты там греби-погребывай! Не злой! Таперя не злой, так опосля обозлится! Япошки попервой тож друзьячили с нами, а под завязку за шиворот нам наблевать решили. Я уж не знаю, робя, будет ли вобче нам за морем удача. Больно уж рыла тут у жителей противные. Разве могут нас таковые терпеть?

И мужики, искоса поглядывая на берег, где стояли тихие, ласковые усмайцы, махавшие им руками, тяжело вздыхали.

Казалось, высадкой на Такао-сима остались довольны лишь адмирал и офицеры. Беньёвский, который безуспешно настраивал мужиков на знакомство, обмен или беседу с усмайцами, был зол на них за твердолобую их неприветливость и чванство.

– Мужики, – сказал он им уже на судне, – я вами изрядно недоволен. Сей народ несмотря на дикость свою, человеколюбив и сердечен. Отчего же вы, не радея о благодарности за прием отменный, все ласки их кислыми рожами принимали, будто сие не люди вовсе, а черти какие? Вы, ребятушки, помните всечасно, что здеся вам не Россия и защиты вам искать не у кого будет. Так уж коль льнут к вам туземные людишки с лаской, так и вы, как у благородных народов принято, тоже учтивство свое покажите, унизиться не бойтесь. За морем каждый по своим обычаям-законам живет, так мало ль что вам не по нраву придется – терпите. Черного человека увидите – его черноту стерпите, в носу аль в ухе кольцо величиною с блюдце узрите – терпите и насмехаться никак не смейте. Голого человека увидите – не спешите срам его зипуном своим прикрывать, терпите. Стало быть, его Бог таким сотворил. Помните всегда: за морем наиважнейшее правило – терпенье и учтивство. Они вам повсюду двери распахнут, а вздорить станете, носом крутить да придираться – живо вам бороды укоротят.

Мужики послушали, похмыкали в усы, а ответить адмиралу взялся неглупый Спиридон Судейкин:

– Науку мы твою, государь, на носу зарубим, да токмо и ты-то нас, видать, плоховато знаешь. Нам ли терпеливости учиться? Нет, барин! Мы, русаки, еще на материнском пупке висим, а уж тому свойству потихоньку учимся. Уж мы терпим, терпим, что порой самому себе диву даешься, как такое-то человек вообще вытерпеть может? А русак вытерпит, ибо шкуру его в трех щелоках квасят да дубят, вот она и затвердела у него, как кора древесная. Битые мы, а посуда битая да склеенная после, сам знаешь, два срока живет. Что ж до обычаев, нашему глазу непривычных, так сие пустое! Нам бы так – не замай ты нас законами своими, так и мы тебя не тронем. Япошки же нас обидели немало, а усмайцы на один манер с ними рожами будут, а по разумению нашему, коль рожа одна, стало быть, и повадки сходные, вот мы и осторожничали. Не обессудь, ежели политике твоей вред нанесли. Вдругорядь и мы ласковы будем.

Беньёвский с одобрительной улыбкой речь Спиридона выслушал, по плечу его похлопал:

– Ладно, ребятки, верю я вам, но токмо в раз другой политичней поступайте – всем хорошо от сего манера будет.

Мужики потолковали меж собой и договорились впредь быть с туземцами учтивей.

«Святой Петр» целую неделю шел в открытом море, и никакой земли не видно было. Лишь августа седьмого дня на самой спайке моря с небом показался берег. Чурин, становившийся день ото дня все злей, придирчивей, попивавший в одиночку крепко, как догадывались мужики, долго смотрел на этот берег, потом, дождавшись часа, измерил долготу и широту.

– Формоза, – изрек оно коротко неведомое слово и пошел в свой кубрик шкиперский.

Зачем адмирал отдал команду к земле той плыть, никто из мужиков не знал. Поговаривали, что господа соскучились по свежим фруктам, поэтому и выканючили у предводителя день-другой. Хоть и молчали мужики, но были сильно недовольны и, бродя по палубе, угрюмились – путешествие затягивалось.

– Чего носы повесили, ежи морские? – спросил у них Хрущов, сияющий от предвкушения прогулки.

– А чего нам радоваться? – неприязненно отозвался Суета. – Вам, господам, все гульба да потехи, а нам вперед без промедления плыть надобно.

Хрущов пренебрежительно махнул рукой:

– Э-э, гуляй, братцы, пока гуляется! Здеся у вас барина нет – одни товарищи, а приедете на свои острова, так скоро сыщется на вас управа да палка. Губернаторы всякие, пристава, еще какие черти полосатые. Дыхайте лучше сопелками аер морской – одна пользительность от сей прогулки, – и прочь пошел, насвистывая.

Игнат негромко вслед ему пустил:

– У-у, ерники поганые! Блудяги! Сам дыши сопелками, а мы уж надышались!

Близко к берегу формозскому подойти не удалось – течение сгоняло галиот в море. Лишь в четырех верстах от земли, гористой, покрытой лесом, очень похожей на японскую землю, сумели бросить якоря. Тут же решено было послать разведчиков на остров и там узнать, есть ли где удобная стоянка, кто живет на той Формозе да имеются ли съедобные плоды и нет ли вредностей каких. На этот раз для экспедиции желающих нашлось немало, и адмиралу даже отбирать пришлось. Хрущова и Винблана, рвавшихся на остров, Беньёвский на берег не пустил, к великой их досаде, а отправить во главе команды решил пожилого, спокойного Батурина, который предложение принял безропотно, но пошел в каюту и там под старенький камзол из офицерского сукна надел рубаху чистую. Гребцов, как повелось, вооружили ружьем коротким – мушкетонами, и, преодолевая сильное течение, ялбот с резвым «и-и-и-ух!» к берегу поплыл.

Гребли они до острова не меньше часа, а по прошествии еще получаса самые зоркие на судне разглядели, что шлюпка от берега уж отвалила и правит к галиоту.

– Чего-то больно скоро возвертаются, – с тревогой в голосе заметил Степанов Ипполит.

– Да, прижег им кто-то пятки, – кивнул Хрущов.

– Зачем, зачем им плавать адмираль велеть! – вскричал по обыкновению раздраженный, злой Винблан. – Все ты, Хрюсчоф, подговориль! Сладкий фрюкт желаль!

– Да заткнись ты! – цыкнул на шведа Петр Алексеевич. – Узнаем, а опосля и тявкай!

Спустя ровно час ялбот качался на волне под самым бортом галиота. Стоявшие на судне видели взволнованные, злые лица гребцов, что сидели в шлюпке. Опустили трап, и они на палубу взобрались.

– Братушки-и-и! – плаксиво заверещал белоглазый Андриянов Алешка, поднимая над головой какую-то тростинку около аршина длиной и потрясая ею. – Не можно нам на сей остров выходить! Поганый там народ живет! Зверье! Чуть мы на берег ступили да в лес вошли, они уж тут как тут, рожи черные, как у арапов, и, ни слова не говоря, зачали в нас стрелы из луков своих пущать! Вона, глядите! В руку мне угодили, христоненавистники проклятые! Уходить отсель надобно, уходить!