— Главное — портьеры. Ему не взобраться по портьере в его годы… по этим бомбошкам…

— Со шляпной булавкой взберется, — возразила Арриэтта.

— С булавкой! И этому тоже я его научила! Возьми шляпную булавку, — сказала я ему, — привяжи кусочек тесьмы к головке, и подтягивайся на ней. Это когда я просила, чтобы он добыл часы с изумрудами в Ее спальне. Хотела знать, сколько времени печется пирог! — Голос Хомили задрожал. — Твоя мать дурная женщина, Арриэтта. Эгоистка, вот кто она.

— Знаешь что? — внезапно воскликнула Арриэтта. Хомили смахнула слезу.

— Что? — еле слышно сказала она.

— Я могу взобраться по портьере. Хомили встала.

— Хорошенькое дело! Да как ты смеешь говорить мне такие вещи?!

— Но я могу, могу, могу! Я сумею добывать все что надо.

— Ах! — чуть не задохнулась Хомили. — Гадкая девчонка! Как у тебя только язык поворачивается?! — И она снова рухнула на табуретку из пробки. — Вот до чего, значит, дошло!

— Мамочка, не надо, пожалуйста, — взмолилась Арриэтта, — ну, не расстраивайся же так!

— Как ты не понимаешь… — с трудом начала Хомили; она уставилась на стол, не в состоянии найти убедительные слова, наконец подняла к дочери осунувшееся лицо. — Детка моя, — сказала она, — ты не знаешь, о чем говоришь. Добывать совсем не так легко. Ты не знаешь… и, слава богу, никогда не узнаешь, — голос ее упал до боязливого шепота, — как там, наверху…

Арриэтта ничего не сказала. Но через минуту спросила:

— А как там, наверху?

Хомили вытерла лицо передником и пригладила волосы.

— Твой дядюшка Хендрири, — начала она, — отец Эглтины… — И тут она остановилась. — Послушай!.. Что это?

Издали донесся еле слышный звук… словно защелкнули щеколду.

— Отец! — воскликнула Хомили. — Ой, на что я похожа! Где гребешок? У них был даже гребешок: крошечный серебряный старинный гребешочек для бровей, выпавший когда-то из ларчика в верхней гостиной. Хомили быстро провела им по волосам, сполоснула красные, заплаканные глаза, и, когда появился Под, она, улыбаясь, разглаживала обеими руками передник.

Под медленно вошел в комнату все еще с мешком на спине, прислонил к стене шляпную булавку с болтающейся тесемкой и поставил посреди кухонного стола чашку из кукольного сервиза, выглядевшую здесь салатницей или суповой миской.

— Ой, Под… — начала было Хомили.

— Блюдце тоже принес, — сказал Под. Он скинул с плеч мешок и развязал его. — Принимай! — И он вытащил из мешка блюдце. — Как раз в пару.

У него было круглое, как булочка с изюмом, лицо, но сейчас щеки его как-то обвисли.

— Ой, Под, — сказала Хомили, — ты неважно выглядишь. Ты здоров? Под сел на табурет.

— Вполне, — сказал он.

— Ты забрался по портьере? — спросила Хомили. — Не надо было этого делать. Это слишком тебя разволновало…

Под скорчил непонятную гримасу, глаза его, как на шарнирах, повернулись к Арриэтте. Хомили уставилась на мужа, открыв рот, затем обернулась к дочке.

— Ну-ка в постель, Арриэтта, — деловито сказала она. — Быстренько, быстренько, будь умницей, а я принесу тебе ужин.

— Ну-у, — протянула Арриэтта, — разве мне нельзя посмотреть, что папочка еще добыл?

— У него ничего больше нет. Только еда. Быстренько в постель! Чашку с блюдцем ты уже видела.

Арриэтта пошла в столовую, чтобы убрать на место дневник, и замешкалась, прилаживая свечку на перевернутую кверху острием кнопку, служившую им подсвечником.

— Что ты там возишься? — ворчливо промолвила Хомили. — Дай ее сюда. Ну вот, видишь, как надо ее ставить? Быстренько ложись и не забудь аккуратно сложить свои вещи.

— Спокойной ночи, папочка, — сказала Арриэтта, целуя его в плоскую бледную щеку.

— Осторожней со светом, — по привычке сказал он, следя за дочкой круглыми глазами, пока она не прикрыла за собой дверь.

— Ну, Под, — сказала Хомили, когда они остались одни. — В чем дело? Что случилось?

Под без всякого выражения взглянул на нее.

— Меня «увидели», — сказал он.

Хомили, словно слепая, протянула вперед руку, нащупала край стола и, держась за него, медленно опустилась на табурет.