Вернуть любой ценой. Его трусость перед аутизмом Дэниэла, его измена и равнодушие бледнели перед моим стремлением вернуть детям отца.

Дом встретил меня светом музыкального ночничка в детской. Он такой забавный, этот ночник: крутится медленно, наигрывая колыбельную, а на стенах возникают разноцветные фигурки животных. Я его обожала. И хранила снимки детей, завороженных волшебной лампой, благодаря которой по комнате как живые расхаживали жирафы и павлины. Сбросив сандалии, я на цыпочках поднялась в детскую. Стивен устроился в плетеном кресле посреди комнаты, между двумя детскими кроватями, и, похоже, спал, скрестив руки на груди и уронив голову. Пройдет время, подумалось мне, он постареет и будет вот так же сидеть в таком же кресле. Кто тогда окажется рядом с ним, если не я? Слова, сказанные перед алтарем, что-то да значат, верно? Ведь это я обещала быть тем человеком, которому Стивен будет нужен не только молодым и красивым. Человеком, которому он будет нужен всегда.

— Ты опоздала, — сказал Стивен.

— Дети были рады? В смысле — твоему приходу они были рады?

— Я уж подумал, что ты отправилась на одну из своих полуночных экскурсий.

— Минутку лишнюю потратила, не больше. Заглянула в книжный, в отдел медицинской литературы. Хочу узнать о работе мозга.

— Ну, узнаешь — и что? Какая разница?

— Ладно, неважно. Книга мне все равно не по карману. Восемьдесят фунтов стоит.

— Ты не можешь позволить себе покупать книжки по восемьдесят фунтов, Мелани!

— Я и не купила. Между прочим, рубашка на тебе фунтов за восемьдесят.

Где-то в Библии говорится, что нужно с осторожностью подбирать слова, которые мы произносим. От крохотной искры может сгореть огромный лес… Как-то так, если не ошибаюсь. Я спешно сменила тему:

— Детей я, конечно, одних среди ночи не оставляю.

— Надеюсь, — отозвался Стивен. Ему отлично известно, что я никогда не оставляю детей одних, даже в игровой комнате супермаркета. — Дэниэл говорит «бах» и играет с игрушками. По-настоящему играет, а не смотрит на них. Неплохо бы познакомиться с парнем, который его учит.

Я кивнула.

— Кстати, Кэт принесла мне книгу о развитии детей, — продолжил Стивен. — Там говорится, что к трем годам ребенок должен произносить несколько сотен слов. Составлять связные фразы и вопросы, начинающиеся с «кто», «что», «как».

— Не все сразу.

Стивен поднялся с кресла. Волосы зачесаны назад и набок, подбородок в густой щетине. Похоже, он решил сменить имидж: помимо новой прически и новой рубашки, еще и перестал бриться. Быть может, он и впрямь однажды заявится в черной коже и с бородой до пояса. Что ж. Парочка татуировок, кольцо в нос — и я буду счастлива выставить его из своей жизни. К великому моему сожалению, даже щетина Стивену к лицу. Ну не издевательство?

— Никак не могу избавиться от мысли, Мелани, что мы сами ему вредим, не отправляя в спецшколу. И вообще, больше так продолжаться не может, с твоими темпами мы очень скоро вылетим в трубу. А ради чего? Сказано же, что он никогда не сможет учиться в обычной школе и никогда не станет нормальным.

Я замотала головой. Ты хоть одну спецшколу видел, Стивен? Ты отдаешь себе отчет, что невозможно научиться говорить, если вокруг только дети, которые либо молчат, либо твердят одну и ту же бессмысленную фразу? Как ты не понимаешь, что нет никакой надежды стать нормальным в обстановке, далекой от нормальной?

Я уже побывала в одном из таких заведений. Едва переступив порог спецшколы, рекомендованной местным комитетом по образованию, я поняла, что Дэниэл мог бы проучиться здесь хоть до конца своих дней — и не произнести ни слова.

— Исключено. Ты с ума сошел!

Он сделал шаг ко мне и остановился совсем близко. Слишком близко. Лицо угрожающе потемнело. С таким взглядом, с этой своей щетиной… он смахивал на подонка. Куда девался парень, который учил меня вальсировать и хохотал, пока я оттаптывала ему ноги; который терпеливо — и отважно, если не героически — колесил вместе со мной по улицам Лондона, пока я приспосабливалась к левостороннему движению? Нависший надо мной человек не имел ничего общего с тем, который смастерил патефон из палисандрового несессера и на безупречном французском шептал мне, что мое тело для него как сад: в нем все прекрасно. Этот, чужой Стивен смотрел на меня с жалостью и презрением.

— Ты провела вечер у психоаналитика, — сощурился он, — и смеешь называть меня сумасшедшим?

Во сне я иду промозглой ночью по улице. Зимние листья шуршат вдоль обочины тротуара; деревья заснули, кажется, на веки вечные, и почкам уже не суждено распуститься. Внезапно я вспоминаю, что оставила детей дома одних. Такого быть просто не может, но это сон, и во сне я вдруг понимаю, что бросила детей. Я мчусь обратно, задыхаясь от панического страха. Улицы сплетаются, я не могу отыскать свой дом. А миг спустя оказываюсь у себя на пороге.

В гостиной кто-то есть, этот человек мне смутно знаком. Да это Беттельхайм! Маленького роста, в очках с толстыми стеклами на лисьей физиономии, он сидит в кресле — любимом кресле Стивена — и тычет пальцем в Дэниэла. Мой сын заводной куклой кружится и кружится в углу комнаты, ни на чем не задерживая бессмысленный взгляд.

— Посмотри, что ты наделала! — ревет Беттельхайм.

Его взгляд обвиняет. Я леденею от мысли, что вина лежит на мне.

Бросаюсь к Дэниэлу, подхватываю его на руки, но он неподвижен в моих объятиях.