Шрифт:
Николай молчал, напряженно глядя на дорогу. Вокруг все вопило от радости – по обочинам краснели, синели, желтели десятки видов цветов, трава стояла чуть не в человеческий рост; дальше светились ярко-рыжие стволы сосен, а под ними, казалось, было полным-полно грибов. Больших, мясистых, нечервивых…
– Остановись, пожалуйста, – дрогнувшим голосом проговорила Валентина Викторовна.
Николай резко затормозил, даже зад «Москвича» повело. Испуганно спросил:
– Что, плохо?
– Нет, ничего. По лесу хочу немного… подышать.
Она уже стала открывать дверцу, муж остановил:
– Эт… давай лучше домой. Надо скорей. Повадились к нам… уже два раза лазили.
– Что?
– Что – обворовали. – Николай тронул машину. – В первый раз спирт утащили, из вещей кое-что. Потом еще… Позавчера.
– Да ты что?! И кто?
– Хм, если б знать. Подозреваю, но как… Не мочить же всех подряд. Любой может. Сделал кой-кому внушение, да толку-то…
Известие о кражах лишило скопленных сил – будто выкачали изнутри эти силы; и когда Валентина Викторовна увидела во дворе белый, как ребра, брус только начатого (два года назад начатого) сруба, все еще стоящую рядом с крыльцом, уже покрывшуюся ржавым налетом печку, штабели постепенно трухлеющих досок, силы окончательно покинули… Кое-как добрела до кровати на кухне. Села, потом легла набок. «Ну, вот и все, – подумалось, – последнее прибежище».
«Нет, не все! Не все!» – рывком поднялась и уже вслух повторила:
– Не все! – Достала из сумки лекарства, два бутылька, как велел врач, убрала в холодильник, а один распечатала, взяла шприц, наполнила инсулином. Задрала кофту на пояснице… Когда колола, наткнулась взглядом на стоящего в пороге мужа. Он смотрела недоуменно и вроде как-то брезгливо.
– Вот так, – объявила ему безжалостно, – вот так и будет теперь. По три раза в день.
Кончился июль, начался август. Погода, слава богу, была для огородных посадок благодатная – два-три дня пекло, а потом налетала гроза, обрушивался ливень, короткий, но успевавший напитать землю теплой влагой. Но для людей такое чередование отражалось на самочувствии. Все было тяжело, все валилось из рук. Люди сидели в избах, закрыв окна ставнями, и лишь по вечерам слышались звуки жизни: где-то что-то пилили, ругались или ругали скотину, куриц, включали магнитофон, иногда даже сами горланили песни.
Николай стал еще более молчалив и мрачен. Ютился у печки, пускал дым в чрево топки. Так же, как и зимой, раз в полчаса подходил к буфету, выпивал стопку спирта… Валентина Викторовна иногда не выдерживала:
– Ну занялся бы чем-нибудь! Нельзя же так совсем…
Тогда он поднимался и выходил на двор. Молча, внешне равнодушно. И мог несколько часов не возвращаться. В конце концов Валентина Викторовна отправлялась за ним.
Муж сидел или во дворе, или в огороде. Как-то затравленно взглядывал на жену, и у нее комком слез взбухала в груди жалость.
– Пойдем домой, – говорила она, – пойдем, поздно уже.
Без присмотра, заботы все очень быстро стало разрушаться, ломаться. Прясла на задах огорода повалились, и Валентине Викторовне пришлось несколько раз просить, а потом и требовать, чтобы Николай их поправил:
– Забредут ведь коровы, повытопчут все. Что мы в зиму есть-то будем?!
Наконец он взял несколько слег, пошел. Поковырялся с полчаса, вернулся, лег на диван.
– Наладил? – спросила Валентина Викторовна.
– Угу. – И до утра лежал, отвернувшись, даже на ужин не встал.
После одного из ливней потек потолок в летней кухне. Оказалось, шиферина лопнула. И снова Валентина Викторовна долго просила мужа как-то исправить.
По низу кузова «Москвича» пошли язвочки ржавчины, а однажды он перестал заводиться. Николай подзарядил аккумулятор, долго копался под капотом, а потом заявил:
– Все, ничего не могу сделать. Надо продавать эту помойку к чертовой матери. Больше не подойду к ней.
И сколько потом Валентина Викторовна ни просила, ни требовала, ни умоляла, на «Москвич» он даже не смотрел. А ездить все-таки было нужно. Да и просто сознание, что теперь они без машины, – пугало. Словно еще одна нить, связывающая их с нормальной человеческой жизнью, обрубалась.
Когда стал подходить к концу инсулин, отправилась к фельдшерице за рецептами. Та огорошила:
– А я рецепты не выписываю. Вы что… Я оказываю срочную помощь, даю направления…
– И где мне рецепт получить?
– Каждый второй понедельник месяца приезжает врач из Тигрицкого, она выписывает. С двух до пяти сидит здесь.
Валентина Викторовна посчитала дни и поняла, что лекарства до второго понедельника ей не хватит.
– И что мне делать? Мне инсулин нужен срочно.
– Ну, езжайте к ней. – Фельдшерица, женщина лет тридцати пяти, сохраняла равнодушное спокойствие, присущее здоровым, не понимающим, каково это болеть, людям.
– В Тигрицкое?
– Ну да.
– Гм… Спасибо за совет. Хитро у вас тут все закручено – хоть умираешь, а садись в автобус и езжай.
В Тигрицком рецепт выписали хоть и без радости («своих нет времени обслуживать»), но довольно быстро. Врач даже поинтересовалась:
– Инвалидность оформили?
– Нет пока. Собираюсь.
– Надо.
– Да, да…
Получать инсулин нужно было в городе в специализированной аптеке, где обслуживали жителей района. Валентина Викторовна приехала на автобусе, выстояла очередь человек из тридцати. Наконец сунула рецепт в окошечко.