Но сегодня, вопреки обыкновению, у Ноа скопилось много вопросов к хозяину. В том числе, перед ним был онис Хавруша, в котором Верховный военачальник Иргамы предсказывал скорое падение Кадиша и умолял Фатахиллу как можно быстрее начать поход. Послание уже отлеживалось довольно долго и пока так и не удостоилось ответа. Фатахилла с некоторых пор перестал интересоваться Иргамой. Его увлекли проблемы Берктоля, лимских пиратов и Лидионезы, недавно вступившей в войну с авидронами.

После непродолжительной совместной работы ученый раб добрался до ониса из Иргамы и спросил Фатахиллу:

— Что же все-таки ответить Хаврушу?

Фатахилла недовольно скривил губы:

— О чем он там скулит, этот жирный пес, я позабыл?

— Он пишет о том, с какой великой пользой израсходовал твои деньги. Также сообщает, что послал к маллам своего лучшего лазутчика, который постарается добиться, чтобы горцы наконец-то открыто выступили против Авидронии — это я его просил…

— Ловко! Молодец! — перебил Громоподобный.

— Потом говорит, — продолжал Ноа, заглядывая в онис, — что проиграл битву под Кадишем… («Это мы и без него знаем, дальше».) Что авидроны послали в Иргаму почти все свои партикулы («Превосходно!»), но что силы самих иргамов на исходе и что Кадиш скоро падет. Он просит тебя, памятуя о твоих обещаниях, как можно скорее начать поход флатонов, ибо считает, что лучшего момента нельзя и придумать… Ну так что ответить Хаврушу?

Фатахилла пожал плечами.

— Ничего не отвечай, — сказал он после некоторых колебаний. — Лучше напиши интолу Эйпроса, чтобы от моего имени немедленно послал Тхарихибу двести пятьдесят тысяч берктолей.

Ноа, не моргнув глазом, что-то пометил в своих записях и перешел к следующему посланию…

ДозирЭ, воспользовавшись гостеприимством торговца ЧезарЭ, несколько дней провел в его уютном дворце. После года лагерной жизни чистое ложе, обильная трапеза и предупредительное обхождение были пределом его непритязательных мечтаний. Однако молодой десятник, выросший в бедняцкой лачуге, чувствовал себя неловко среди изящных предметов и утонченных людей. Он боялся ступать по толстым коврам и обходил их стороной, опасался хрупкости пузатых декоративных амфор и неустойчивости тонких факельниц, которые повсюду вырастали на его пути. Но более всего он боялся повредить неловким движением неуклюжую касандру, которая здесь жила. Жирная птица с пестрым оперением высотой полторы меры расхаживала по всему дому и везде совала свой уродливый, покрытый чудными наростами клюв, поедая всё мало-мальски съедобное. От слуг ДозирЭ узнал, что хозяин дворца приобрел это существо за двадцать (!) берктолей и после этого возненавидел бестолковое создание всей душой. Однажды он не выдержал и, когда никого не было поблизости, напугал птицу громким возгласом. С тех пор касандра предпочитала обходить стороной этого странного человека, а если с ним и сталкивалась где-нибудь в саду, то смотрела на него каким-то удивленным взглядом, а иногда распушала свое яркое боевое оперение, наивно веря, что сможет напугать телохранителя Инфекта.

Но более всего грономф страшился людей — обитателей дворца и их гостей, среди которых чувствовал себя обыкновенным неотесанным простолюдином. Сначала он пытался ходить, как они, вкушать пищу сдержанно и аккуратно, говорить столь же красиво. Но вскоре понял, что не способен вот так вот запросто перенять манеры эжинов, понял, что смешон, когда подражает своим собеседникам, и бросил это бесполезное занятие. Став самим собой, ДозирЭ вновь превратился в того дикаря, на которого гости этого дома приходили посмотреть, как на диковину, с интересом прислушиваясь к его грубым непривычным словам и восхищаясь его кровавыми историями.

Несколько раз белоплащный воин сталкивался в укромных местах с красавицей Иврусэлью — молодой женой владельца дворца, и всякий раз у воина возникало ощущение, что женщина не случайно оказалась поблизости. После нескольких коротких бесед он заметил, что авидронка как-то загадочно на него смотрит, будто чего-то от него хочет, а в речах ее звучат двусмысленные намеки. Однако неопытный мужчина не замечал этих знаков и всё время вспоминал свою нежную люцею и последнюю их встречу.

Однажды ДозирЭ, блаженствуя в купальнях, которые в этом дворце были столь просторны и роскошны, что молодой человек без тени сомнения полагал, что точно такими же пользуется сам Божественный, увидел сквозь капли на ресницах и сквозь парное марево, поднимающееся от воды, обнаженную девушку. Молодой человек решил, что перед ним одна из дворцовых служанок, но, присмотревшись, различил красивый овал лица Иврусэль. Женщина подошла к бассейну и присела на его край, вовсе не стесняясь постороннего мужчины.

— Ты весь в свежих шрамах. Видно, нелегко нашим партикулам дались победы над иргамами, — сказала Иврусэль.

— Это так, — ответил растерянный ДозирЭ.

— Что же ты стоишь, словно идол? Разве я тебе не нравлюсь?

— Ты так же красива, как сияние лотуса. Но чего ты от меня хочешь?

Иврусэль удивилась, потом на ее лице промелькнула тень неудовольствия — уж больно непонятлив и нерасторопен оказался этот молодой воин.

— Разве ты не желаешь воспользоваться тем богатством, которое само плывет к тебе в руки?

— Но ЧезарЭ?! — воскликнул ДозирЭ, в страхе начиная отступать перед теснившим его противником. — Разве ты не его жена, давшая обет верности?

— ЧезарЭ в отъезде и будет завтра к полудню. Ты понимаешь меня?

— Постой, рэмью, это ты не совсем понимаешь, с кем имеешь дело. Я — воин Белой либеры и никогда не опозорю подлым поступком своего святого плаща.

И ДозирЭ поспешил прочь. Он вылез из бассейна и завернулся в плотную ткань купальной плавы.

— Тебе, рэмью, стоит лучше подумать о наказании, которое причитается за неверность. Ведь если я поведаю ЧезарЭ о твоем поступке…

В Авидронии неверность жены каралась «наказанием Божественного», которое состояло в том, что женщина должна была три дня и три ночи провести в храме Инфекта за молитвами — без еды и питья, голая, на глазах у тех, кто посещал в это время священное место. В отдельных случаях, в особенности если муж от жены отрекался, могла назначаться малая ристопия, и тогда провинившаяся лишалась некоторых прав и отправлялась на несколько лет в акелины или на тяжелые полевые работы.

Иврусэль была в бешенстве.