– Проверка, проверка, проверка, – произнес голос. – Проверка линии.

– Не очень-то приятное место, этот лабиринт, – говорил Линдсей Марков тем же утром. – Все эти жертвоприношения, Линдсей. Моря крови и кучи костей. Даже я это почувствовал, не говоря уж о Джиппи. Ему там совсем не понравилось.

Уже не в первый раз в жизни Линдсей проклинала неистребимую любовь Маркова к телефонным разговорам. Начиная с восьми утра словно весь мир решил ей звонить. Сначала это была Пикси, потом в самом начале девятого Джини Ламартин предупредила ее, что День Благодарения в Вашингтоне отменяется. Потом позвонил ее шеф Макс и получил максимально краткий отчет о делах. Двухминутный перерыв, во время которого Линдсей переживала смертные муки ожидания, и следующий звонок – шепелявая особа, звонившая по поручению Лулу Сабатьер, хотела немедленно связаться с мисс Драммонд.

– Ее больше нет, – закричала Линдсей. – Она внезапно умерла. Положите трубку.

И вот теперь Марков. Линдсей уже четыре минуты слушала о завтраке, который они с Джиппи только что закончили, и четыре минуты о Кносском дворце.

– Марков, – прервала его Линдсей на половине фразы, – прошу тебя, освободи линию. Я не интересуюсь минотаврами. Я же говорила, что жду очень важного звонка.

– Неужели, Линди, ты стала совершенно бесчувственной, – протянул обиженно Марков. – Благодаря современной технике твой друг говорит с тобой с другого конца земного шара, а ты ему совсем не рада. А, кстати, чьего звонка ты так трогательно ждешь?

– Я кладу трубку, Марков. Я кладу трубку через двадцать секунд.

– Скажи мне, Линди, – просто, чтобы успокоить мою душу. Скажи, дорогуша, а это не будет звонок некоего Роуленда Макгира? Ты еще помнишь такого? Мечта всех девственниц. Еще известен как мистер Слепыш, мистер Недоступный и мистер Дурные Новости.

– Нет, черт побери. Нет. Это… это по работе. Вот и все. Оставь меня в покое, Марков.

– Джиппи хочет тебе что-то сказать.

Джиппи, может, и хотел что-то сказать, но, как обычно, не мог ничего выговорить. В полном отчаянии Линдсей смотрела на стрелки часов у кровати. Она могла бы запросто прервать разговор с Марковым, но с Джиппи так поступить было нельзя. Это было бы жестоко. Она слышала звуки, говорившие о попытках Джиппи произнести приветствие, вспоминала взгляд темных глаз, выражавший собачью преданность, она вспомнила последний разговор с ним и почувствовала укол беспокойства. Потребовалось время, прежде чем Джиппи удалось произнести:

– Хелл-лл…

Линдсей ждала последнего «о», но так его и не услышала. После паузы снова раздался голос Маркова:

– Извини, Джиппи сегодня расстроен. Он ощущает здесь какие-то неблагоприятные вибрации.

– Где? – спросила Линдсей. – В Кноссе? Ты имеешь в виду на Крите?

– Примерно. – Снова пауза и обрывки шепота. – Он передает тебе привет и говорит, чтобы ты была осторожна и благоразумна.

– Послушай, Марков, я тоже передаю ему привет и кладу трубку. Я должна…

– Клади, клади. Мы скоро увидимся. Мы вернемся к Дню Благодарения. А теперь я пойду искупаюсь. Лазурное море манит… Передай самый горячий привет Роуленду Макгиру, дорогая. Скажи ему: кто осторожничает, тот теряет. Скажи, так ему и надо, потому что, если бы он давным-давно послушал меня, то не болтался бы теперь, как говно в проруби. И передай ему, что Джиппи говорит…

– Что еще?!

– Джиппи говорит: непостоянство имя тебе, о женщина! – Марков засмеялся. – Прощай, дорогая, – добавил он со своей обычной раздражающей медлительностью и положил трубку.

Линдсей смотрела на телефон. Вся беда с «голубыми», сказала она себе, в том, что они совсем не понимают женщин. Они считают, что понимают, но ошибаются.

Минуты шли. Мистер Недоступный не звонил. Линдсей решила, что она даст ему еще пять минут, и если он не позвонит, то она уйдет.

Талии и Колину потребовалось довольно много времени, чтобы загрузить все мешки и ящики в пикап Талии. Талия сказала, что когда она от них избавится, то поедет в клинику навестить Томаса, а потом позвонит Колину в «Конрад».

– Вы знаете, что его бывшая жена пытается купить там квартиру? – спросила Талия. Она стояла, скрестив руки на груди, растрепанная и запыхавшаяся.

Колин чувствовал себя так, будто он вымазался в чем-то липком. Он с трудом сосредоточился на ее вопросе.

– Да, я знаю. Но мне казалось, что об этом лучше не упоминать, общаясь с Томасом.

– Очень мудро. Когда имеешь дело с Томасом, искусство вовремя промолчать очень помогает. Он уважает молчание. – Она нахмурилась. – Вы знакомы с Наташей?

– Нет.

– Когда познакомитесь, увидите, что она довела искусство держать паузу до совершенства.

В ее голосе слышалась глубочайшая неприязнь.

– Искусство держать паузу?

– Вот именно, искусство. В ее случае это искусство может быть лучшим оружием. – В объяснения она вдаваться не стала.

Колин смотрел вслед ее машине. Он стоял на пустынной улице и смотрел на еще темные здания. Пошел дождь. Еще не было семи, и город никак не желал просыпаться. Только где-то вдали заурчала машина, как зверь, первым почуявший рассвет.

Из-за бессонной ночи кружилась голова, и он плохо ориентировался. Он знал, что в двух кварталах отсюда он может поймать такси. Он ощущал усталость и в то же время странное возбуждение, ему хотелось как можно скорее смыть с себя всю грязь, оставшуюся на руках и в душе от соприкосновения с Кингом. А еще с той самой минуты, когда он услышал насмешливый низкий голос, произнесший «проверка, проверка», он ощущал самый настоящий страх.

Пройдя два квартала, он понял, что ему надо идти пешком – не садиться в такси, а двигаться, глубоко вдыхать воздух, не говорить ни с кем, даже с таксистом. Он повернул на север и шел, размахивая руками и вдыхая как нектар насыщенный окисью углерода воздух деловых кварталов. Он знал, куда ему нужно идти. Линдсей исцелит его, избавит от ощущения, что он все еще ступает по битому стеклу и грязным мерзким обрывкам бумаги.