На заднем плане сознания начала вырисовываться какая-то пока еще неясная мысль, и он чувствовал, что если сосредоточится, то сможет вытащить ее на свет. Но эту мысль тут же вытеснила другая, тревожная неотложная мысль. Колину пришло в голову, что Линдсей слишком долго отсутствует. А вдруг она опять потеряла сознание? И почему Роуленд выбрал именно этот момент, чтобы уйти? Именно в эту минуту он в первый раз обратил внимание на доносившиеся снизу звуки – топот ног, хлопанье дверей, женский голос, зовущий кого-то.

– Эмили, что-то случилось? – вдруг спросила одна из древних дам. – Слух у меня уже не тот, что прежде, но…

– Я слышу, кто-то плачет. – Генри Фокс побледнел и встал. – Эмили, это похоже на плач ребенка.

– Что это за звон? – Фробишер тоже встала с встревоженным видом. – Что-то происходит на лестнице. Колин, я думаю, тебе следует…

Колин уже выбегал из комнаты. В коридоре он услышал крик, который шел, казалось, прямо из-под его ног. Он застыл, чувствуя, что этот крик словно отдается во всем его теле. Сердце бешено забилось. Он огляделся по сторонам. Справа он не увидел ничего, а слева в спальне для гостей увидел тень, которой там не должно было быть, которая не могла там быть. За входной дверью снова раздался страшный шум. Он слышал яростные удары по чему-то железному, приглушенный протест, плач ребенка, потом мужской голос, который он сразу же узнал. Господи, пожалуйста, не надо, твердил он одними губами, бросаясь через холл и выбегая на лестничную площадку.

Он знал, что ему необходимо быть здесь и что столь же необходимо ему быть там, в квартире Эмили, где он мог снова увидеть двух людей – да, это были два человека, – стоявших в спальне.

На лестнице слышались тревожные крики. Открывались и закрывались двери. Он ощущал мощную волну коллективного страха: что-то давно запертое в этом здании выбралось наружу. Колин слышал за спиной голос Эмили, возглас одной из трех старух. Он посмотрел на лестничную клетку и увидел причудливую белую фигуру, скользившую вдоль перил. Она была похожа на ребенка и плыла по воздуху, у нее было слишком много рук, но не было рта.

– Линдсей, останься здесь. Колин, что случилось? – услышал он из-за спины голос Роуленда, а потом снова раздались звон и грохот. Он не был удивлен, услышав голос Роуленда, он уже знал, что Роуленд не ушел, и понял наконец, зачем он остался. Он видел, как Роуленд обнимал Линдсей. Он видел то, чего не мог вообразить, о чем не мог подумать.

Как глупо с моей стороны, думал он, как необыкновенно глупо. Как я мог не видеть очевидного? Где-то в глубине нарастала глухая боль. Посмотрев в сторону галереи, он обнаружил, что боль обострила зрение и восприятие. Выстроилась простая и логичная цепочка: отец, похититель, ребенок.

– Ох, сердце… Дайте мне сесть. Не могу дышать, – услышал он. Обернувшись, он увидел Эмили, опускавшуюся на стул, склоненного над ней Роуленда с озабоченным выражением на лице и Линдсей, бегущую к нему.

Ему показалось, что она приближается очень медленно. Прошли долгие минуты, прежде чем он увидел ее смертельно бледное лицо. Он слышал, что она что-то говорит, но слова утратили смысл. Он ей ответил – потом он не мог вспомнить, что именно – но скорее всего это было что-то о полиции, о том, что надо вызвать полицию. А может быть, он велел ей закрыть дверь, потому что дверь вдруг захлопнулась. И как только она захлопнулась, ему стало ясно, что надо делать. Он подумал, что хотя все это происходит только в его воображении, но он должен спасти ребенка – поэтому он побежал вдоль галереи к ребенку, к человеку, державшему ребенка на руках, и фигуре, склонившейся на перила, в которой он узнал Томаса Корта.

Как только он двинулся, человек, державший ребенка, перестал барабанить в дверь лифта и побежал. Он по-прежнему держал ребенка и по-прежнему зажимал ему рот рукой. Колин видел, как руки ребенка загребают воздух, и ощутил недоумение и ярость. На мгновение он задержался возле Томаса Корта и, видя, что тот почти не может дышать, не говоря уже о том, чтобы продолжать преследование, пустился в погоню сам. Он ожидал, что человек побежит вниз, к выходу, но, поскольку в тот день ничто не подчинялось обычным правилам, тот побежал наверх. Колин последовал за ним. Он бежал, спотыкался, снова бежал. Сердце тяжело ухало в груди. Похититель имел фору почти в два пролета. Колин бежал за ним, и его не покидало отчетливое ощущение, что все это ему снится.

– Стойте, стойте, – кричал он в этом сне, и его поразила абсурдность этой просьбы. Но все равно он еще несколько раз прокричал «стойте». С шестого этажа он сменил этот возглас на «пожалуйста, остановитесь», что было еще более нелепо, а начиная с восьмого, уже выкрикивал «не надо, пожалуйста, не надо». Потом он обнаружил, что бормочет что-то невразумительное крошечному, испуганному, сморщенному личику, выглянувшему из двери на девятом этаже, но дверь тут же захлопнулась. Тогда Колин сосредоточился на том, что было действительно важным – он заставлял ноги работать быстрее, а легкие – набирать побольше воздуха, которого ему уже не хватало.

Когда он достиг последнего этажа, на него снизошло ясное ощущение того, что это все-таки не сон и что все постепенно успокаивается, приходит к нормальному положению вещей: никто не должен был пострадать, а ребенку – он уже осознал, что это ребенок Томаса Корта – ничто не грозит.

Ступив на площадку и замедлив шаг, он различил, что похититель был не мужчиной, а женщиной. Он также понял, почему сначала он ошибся: на женщине были брюки, а ее волосы были пострижены очень коротко. Еще он увидел, что в руке у нее зажат нож, но это его не встревожило. Женщина была не способна причинить боль ребенку, как он сам был не способен причинить боль женщине – в этом постулате он не сомневался. Он был совершенно уверен, что, как только женщина поймет, что он не хочет причинить ей вред, она немедленно отдаст ему ребенка и бросит нож. Стараясь успокоить дыхание, он приближался к ней.