Ник Хикс никогда не замечал, что его пытаются осадить. Он решил развить тему.

– Но что потом стало с братьями-кровосмесителями? Могу поспорить, они плохо кончили.

– Вы правы.

– Захватывающе. – Хикс набрал в грудь побольше воздуха. – Знаете, Эмили, это напоминает мне первую постановку «Гамлета», в которой я играл. В Стратфорде – сто лет назад, разумеется. Дни моей юности. Я только что кончил театральную школу и играл Озрика. Сэр Питер режиссировал, в заглавной роли бесподобный Хэл, Гвен – Офелия. Представьте, она сделала ее беременной! Большой круглый живот в сцене безумия! Публика замерла. Такой скандал! Письма в «Таймс», профессора-литературоведы бряцают оружием, молодежь в восторге… Нечего и говорить, что народ к нам валом валил. Шесть лет спустя, когда я уже играл Гамлета с Гвен – Гертрудой – это было великолепно – я сказал ей…

– Выпустите меня отсюда, – пробурчал Колин так, что его слышала одна Линдсей. – Господи, выпустите меня сию секунду. Я больше не могу.

Потом, будто вдруг о чем-то вспомнив, он успокоился и уставился на Хикса с выражением глубочайшего внимания и интереса. Его рука скользнула под юбку Линдсей. Она медленно продвигалась вверх, пока не достигла края чулка и нежной, шелковистой кожи над ним. Он удовлетворенно вздохнул. Линдсей, душа которой весь вечер металась между надеждой и отчаянием, заметила устремленный на нее пристальный и задумчивый взгляд Роуленда. Она быстро погладила руку, а потом ущипнула ее.

– Я дал своей дочери шекспировское имя, – раздался тихий и меланхоличный голос Генри Фокса, сидевшего слева от Линдсей. – Марина. Я назвал ее Марина. Такое прекрасное имя, не правда ли?

– Красивое, – мягко проговорила Линдсей, чувствуя, что ее сердце переполняется жалостью. Перед обедом Генри Фокс показал ей фотографию дочери и сказал, что хотя она умерла десять лет назад, он всегда думает о ней. Он повернулся к ней.

– Это из «Перикла», моя дорогая. Эту пьесу очень редко исполняют. Я никогда не видел ее на сцене. И прочел лишь незадолго до рождения дочери. И наконец прочел, когда моя дочь была маленькой девочкой. – Он вздохнул. – У пьесы счастливый конец. Дочь не умерла, как думал ее отец. Ее спасают пираты. Для него она как бы воскресает из мертвых. – Он немного помолчал. – Это очень трогательная сцена: отец и дочь узнают друг друга и воссоединяются. А какой язык! В современном мире люди так не говорят. Эту сцену очень любила моя мать. Может быть, именно поэтому я выбрал такое имя для дочери. Как странно! Раньше я никогда об этом не думал.

Фокс снова вздохнул. Линдсей, полная жалости, не знала, что ему ответить. Она почувствовала, что в глазах у нее стоят слезы. Она тихо положила руку на рукав старика, и он благодарно улыбнулся ей. Линдсей встала, сказала несколько слов Колину и вышла из-за стола. Она поняла, что не может больше находиться в этой комнате с ее подводными течениями, призраками и горестями.

«Привет, это Том, – услышала она родной голос сына. – Мы с Катей сейчас не можем вам ответить. Оставьте сообщение после звукового сигнала, и мы вам перезвоним».

Линдсей сидела на кровати в комнате для гостей. Когда она в восемь часов позвонила Тому из «Плазы», его телефон не отвечал. А час спустя, когда она уже отсюда звонила еще раз, ей ответил автоответчик. Линдсей не могла найти разумного объяснения. Весь вечер она не могла избавиться от растущего необъяснимого беспокойства, а разговор за столом его только подстегнул.

– Том, это я, – проговорила она в трубку, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. – Я уже несколько раз тебе звонила. Дорогой, у тебя все в порядке? Я беспокоилась, как ты долетел. Том, если ты дома, все-таки сними трубку. Я знаю, что сейчас очень поздно…

Автомат отключился. Линдсей положила трубку. Оттого, что она слышала голос сына и не могла с ним поговорить, паника в ее душе усилилась.

«Что мне делать? Что мне делать?» – мысленно повторяла она, снова меряя шагами комнату. Она посмотрела на часы – они показывали половину одиннадцатого. Она попробовала вычислить, который час в Оксфорде, но была не в состоянии решить эту задачу. «Почему Колин сделал предложение на лестнице?» – подумала она, потом сказала себе, что место не имеет значения, и ее мысли устремились в другом направлении. Что ей делать, как поступить, чтобы не страдали другие? Она не знала. «Я должна все решить правильно, – думала она. – Я должна что-то предпринять». Но она поняла, что не может ничего придумать, потому что неотрывно думает о Томе. Беспокойство росло, и она не могла думать ни о чем, кроме того, что ей необходимо срочно услышать голос сына.

«Успокойся, не будь такой идиоткой», – твердила она себе. Этот страх за сына, естественный, когда он был ребенком, сейчас должен казаться нелепым. Том был взрослым мужчиной, существовали сотни различных причин, по которым он мог не подходить к телефону. Завтра эти страхи будут казаться смехотворными. С этой мыслью она направилась в ванную, посмотрела в зеркало и ужаснулась: на нее смотрело белое лицо с испуганными незнакомыми глазами.

Глядя на плитки черно-белого кафеля, Линдсей вспомнила, как она учила Тома играть в шахматы. Он научился очень быстро и к восьми годам уже без труда ее обыгрывал. Безнадежна, безнадежна, думала Линдсей, наклонившись над раковиной. Природа не наделила ее аналитическим умом, и его отсутствие сказывалось не только в шахматной игре, но и на всей ее жизни. Она всегда слишком рано вводила в игру ферзя, не понимала стратегии атаки пешками, слишком мало внимания уделяла королю, с фатальной неизбежностью теряла слонов и всегда забывала о рокировке. Неумелые атаки, слабая защита, думала она, и в ее сердце поднималась волна горечи. Она не боялась проигрыша, но сейчас речь шла не об игре – в результате ее глупости, неумения предвидеть страдали другие люди.

Она не могла себе этого простить. Она подумала, что должна вернуться к столу, но вместо этого направилась в комнату для гостей. Она кинулась к телефону, потом передумала звонить, уговаривая себя подождать еще немного, и опустилась на кровать прямо в груду сваленных пальто. И вдруг под влиянием внезапного порыва она зарылась лицом в одно из двух похожих пальто. Одно из них принадлежало Колину, другое – Роуленду.

Перед ее мысленным взором предстала картина ее будущего: несмотря на все благие намерения, она будет жить, как жила прежде – рулевой, безуспешно пытающийся проложить правильный курс в безбрежном океане, не теряющий надежды, что когда-нибудь увидит землю.