Шрифт:
— Конечно, так и должно быть, — сказал Дервиш Али, поглаживая свою жидковатую бороду. — Служение народу возвышает человека…
Навои выразительно посмотрел на брата.
— Оставить после себя хорошую славу добрыми Деяниями — само по себе великая награда, — кратко ответил он. — Да не покроется никогда тучами небо вашего усердия, брат мой!
Дервиш Али опустил глаза и перевел разговор на библиотеку. Бросив взгляд на свечу, стоявшую на полке, Алишер поднялся было с места, но Дервиш Али с возгласом «я… я!..» быстро вскочил, схватил свечу, поставил ее на середину комнаты и обрезал ножницам» кончик фитиля. Поэт взял шуршащий лист бумаги я положил его на раскрытую книгу. Обмакнув перо в медную чернильницу, он принялся медленно и осторожно водить им по бумаге. Дервиш Али следил, как красивая рука его брата то останавливалась, то делала легкие движения. Бумага покрывалась какими-то причудливыми линиями. Наконец Навои положил перец выпрямился и с улыбкой взглянул на Дервиша Али.
— Посмотрите внимательно на этот чертеж, — сказал он, пододвигая лист к брату. — Мы не очень сведущи в строительном искусстве. В этой области совершенный мастер, несомненно, еще скажет свое слово. Но здание» о котором мы думали, должно иметь приблизительно такой вид.
На листке был план книгохранилища. Дервиш Аля с интересом рассматривал рисунок. Величественное строение как будто рисовалось перед глазами поэта во всех подробностях; отвечая на вопросы брата, Навоз описывал его внутреннее устройство и внешний вод, вплоть до росписей и раскраски.
Потом Алишер заговорил с Дервишем Али о подборе книг; заботясь о распространении рукописен драгоценных сочинений, он расспрашивал о лучших писцах и переплетчиках Герата.
Когда петухи второй раз нарушили безмолвие ночи. Дервиш Али, у которого слипались глаза, отправились в свою комнату. Поэт чувствовал себя легко и бодро. Охваченный мягкой ночной тишиной, он сидел, мечтательно глядя перед собой, потом взял чистый лист бумаги и задумался, держа перо в руке. Слова нанизывались на золотую нить мыслей, рифмы протягивали руки, призывая одна другую. Перо забегало по гладкой странице;
Много лет внимал я шейхам, покорялся им. Зачем?Сердце скорбным оставалось, разум оставался нем.Но когда поднес мне чашу маг, торгующий вином, —Лишь глоток — и нету скорби, и в душе расцвел Ирем. [37]Поэт прочитал рубай про себя; лицо его озарилось улыбкой. Высушив чернила, он вложил листок в кожаный бумажник, украшенный тиснением, и принялся перелистывать толстую арабскую книгу..
Когда утром, с восходом солнца, Алишер вышел за дверь, перед ним уже стоял слуга, держа в поводу невысокого смирного рыжего иноходца. Поэт поставил ногу в стремя, конь медленно двинулся вперед.
37
И р е м — легендарный сад в Аравии.
По случаю базарного дня на улицах было людно. Дехкане верхом на лошадях и ослах, вереницы медлительных верблюдов, позванивающих колокольчиками, старухи с полными пряжи корзинами на головах, ткачи со своим товаром под мышкой: — вся эта пестрая толпа народа текла к базару.
Поэт миновал шумный хийябан [38] и подъехал к большим воротам сада Баг-и-Заган. Нукеры приветствовали хранителя печати и тотчас же взяли его коня под уздцы. Алишер спешился, не прибегая к их помощи.
38
X и й я б а н — проспект.
Чудесные аллеи вели к дворцам. Пройдя по дорожеке, пестревшей пятнами солнечного света, Алишер очутился в большом цветнике. Казалось, что здесь собраны цветы со всего мира. Как и каждый день, Навои остановился, любуясь цветами; потом направился к возвышавшемуся напротив цветника дому, стены и двери которого были украшены рукой живописца. Отворив резную дверь, Алишер вошел в небольшую, роскошно убранную комнату. Там поэта встретил его друг, Ходжа Афзаль. Это был низенький человек с живыми глазами и приятными манерами, почти ровесник Алишера. Ходжа Афзаль, весьма опытный в канцелярском, счетном и письменном деле, был рассудительным и добросовестным чиновником, искушенным в делах Управления.
— Я счастлив приветствовать вас! Пожалуйте, — поднялся Ходжа Афзаль, приглашая Алишера сесть. — В диване сейчас никого нет. Вероятно, его величество хакан еще не изволил выйти из гарема.
Навои осведомился о личных делах своего друга. Затем разговор, как всегда, перешел к общим вопросам, касающимся государства и народа. Навои говорил о том, какой должна быть справедливая власть, об отношении государя к народу и народа к государю, о том, что власть имущие — от бека и везира до самого мелкого должностного лица — во всяком деле ответственны перед законом, о мерах, необходимых для улучшения жизни народа. Ходжа Афзаль неизменно одобрял поэта и выражал желание видеть его высокие стремления осуществленными.
— В Хорасане нужно создать такую жизнь, которая была бы примером для других народов, — с увлечением говорил Навои, — Доколе люди будут пребывать в пустыне дикости? Слово «человек»—высокое, великое слово! Человек должен жить благородной, чистой, красивой жизнью. Если люди, облеченные властью, сделают своим девизом разум и справедливость, станут заботиться о народе, то ржавчину жизни можно превратить в золото.
— Превосходная мысль, превосходная мысль! — воскликнул Ходжа Афзаль. — Но в нашей стране насилие и притеснение народа должностными лицами стало вековым обычаем. Вот в, чем великое несчастье!