Этот вариант он сочинил дорогой. И, зная Лилькины слабые места, уверен был: должно сработать.

— Ой, а кто это такой — Балин? За что он ее хочет убить?

Михаил начал плести ей какую-то сентиментально-душераздирающую лапшу, — Лилька размякла, и уж готова была, кажется, сама отослать мужа на все праздники ловить плохого, преступного человека — но успела спохватиться:

— Мы ведь обещали Димке демонстрацию. Ты помнишь?

— Ну как же!

— Давай тогда ешь, брейся, одевайся.

На митинг и демонстрацию надо было идти в любом случае. Потом на воинское кладбище. К отцу в госпиталь. И отношение к этому дню было у Михаила совсем другим, чем к иным праздникам. Те годы, когда люди страдали в тылу и погибали на фронте, были для Носова полны светлого, высокого значения. Он всегда очень оскорблялся, если о войне говорили с насмешкой или уничижительно. Нет, Девятое мая — святой день. А нынче к тому же еще и юбилей!

Он сидел на кухне, пил крепкий чифир; зашла Лилька, села сбоку стола.

— Что, пошли? — спросил Носов.

— Погоди! — прошептала она, махнув рукой с платком.

Плачет! Ох, Господи…

— Ну чего ты? Балинскую сожительницу жалко?

— Да… И себя… себя жалко… Что же это ты, Мишка, делаешь со мной и Димкой?

— Да что ты, Лиль? Я… разве я чего?.. — он встал, поднял ее со стула, прижал к себе. — Ну не реви, чего ты, Лилюшка?..

И почувствовал, что сам не может удержаться — словно бы что-то черное, густое, безнадежное хлынуло через болезненно рванувшееся навстречу судорожным толчкам сердце. Их мокрые щеки коснулись, — и тотчас Носовы отпрянули друг от друга.

— Надо идти! — вытирая слезы, сказала Лилька.

— Да… надо идти… — тихо промолвил он.

Надо было еще взять от стариков Димку: за ним пошла жена, сам Носов сказал, что посидит в садике. Лилька уговаривала — но он отказался наотрез: не хватало еще вести никчемные разговоры сейчас. Притом, он и не чувствовал особенной обязанности поздравлять их с праздником: и тесть, и теща провели войну в глубоком тылу, на инженерных должностях, в оборонной промышленности, имели огородики… Ну и перебьются! Можно зайти потом — завтра, что ли… или послезавтра…

Мальчишка, лишь завидел его — кинулся навстречу, размахивая руками:

— Папка, папка! Ты где был, папка? Я вчера ждал тебя… Меня баба уложила, а я все плакал, плакал в темноте…

Они обнялись, Носов понюхал Димкину макушку, зажмурился: «Как сладко пахнешь ты, Димыч… Ну, пошли давай».

— А мы на демонстрацию идем? Где солдаты маршируют?

— Ну, я не знаю, будут или нет они там маршировать… Это другая демонстрация.

— Какая?

— Ты про войну слыхал?

— Ну конечно слыхал, знаю! Это где стреляют, взрывают все…

— Рисуешь ее, наверно?

— Нет, не рисую. Мы с бабушкой все цветочки рисуем. Цветочки, девочек в платьицах…

Господи, как все плохо!

— Ну вот, была война с немцами. Они хотели нашу страну захватить.

— А кто это такие — немцы?

— Эх, Димыч, рвешь ты мне душу… Ничегошеньки не знаешь, только и всего-то у тебя — цветочки рисовать. А я вот в твоем возрасте ничего, кажется, кроме войны, рисовать не умел и не хотел. Правда, в том тоже хорошего немного…

— Папка, сорви черемухи!

Кругом было много ее — шли среди частных дворов, тревожный горько-сладкий запах носился по улице. Носов сорвал веточку, отдал сыну — тот смешно наморщил носишко, внюхиваясь. «Может, и не ходить на демонстрацию? — подумал Михаил. — Побродить с ним здесь, поговорить о том-сем?.». Но надо было для этого перестраивать расписанный заранее день, потом — было что-то такое в характере, не позволяющее уклониться от всенародного мероприятия. Нет, пусть уж будет, как задумано. Он взял сынишку за руку, и они двинулись дальше.

К площади подошли рано, народ еще только-только начал стягиваться. Не было и милиционеров — лишь Валерка Блынский одиноко торчал на подходе со стороны главной улицы, сверкая начищенными сапогами и строго вглядываясь в прохожих. Завидев Носова, он стал радостно подзывать его. У Михаила не было особенного желания останавливаться и пускаться в разговоры со старшиной — однако не будешь же игнорировать человека, это самое обидное, рождает ненависть и месть.