После выпитого Михаилу снова стало хорошо. Душа рвалась на волю.

— А выпьем, Иван Степаныч?

— Ну выпей, я пока подожду. Давай, двигайся ближе. Ты, я слыхал, уходить собрался? В науку, да? Дело неплохое… Что, и раньше тяга была? Диплом у кого писал?

— У Литвака.

— У Ильи? Да я же его знаю как облупленного! Он у меня в районе помощником начинал. Умный парень, но с заскоками… на чем-нибудь да подорвется, бывало! Я ему рекомендацию в партию давал. Привет передавай.

— Я выпью еще, Иван Степаныч?

— Давай-давай… Жалко, что со следствия уходишь. Работаешь чисто, все на ходу хватаешь, багаж хороший. Вообще с вами, университетскими, сложная штука. При вашем-то, казалось бы, образовании, кругозоре, чего проще — врубился и пошел! До любой должности можно дорасти. Надо только знать, чего хочешь. А вы… за службу не держитесь, все по сторонам смотрите. Что тебя взять, что этого Фудзияму вашего… чего ему не хватало? А вот кто из милицейского аппарата или школ на следствие попадает — они капитальнее, хоть и толку обычно поменьше, кругозор поуже. Вцепятся, и — тихонько, тихонько…

Носову вспомнилось, как месяц назад он увидал на рынке своего однокурсника Серьгу Назина: тот в форме, сверкающих сапогах волок за шиворот по грязи на пару с каким-то сержантом драного заблеванного шарамыгу; лицо у Серьги было радостно-ретивое, возбужденное.

— Не все ведь, Иван Степаныч, — сказал он, — такие, как я да Вайсбурд. Часть приживается к этой системе, прилипает и прекрасно себя в ней чувствует.

— Да… и бессовестные есть, и всякие… тоже знаю. А тебя вот жалко. Ты поначалу не очень надежным мне казался — все жалел, понимаешь, кого-то… Разве можно, что ты! Эта публика матери родной не пожалеет — не хватало еще нам слюни перед ней пускать! Хотя то, что через душу это продернул — тоже неплохо… А в последнее время у меня к тебе нет претензий. Вырос, построжал… молодец! Давай-ка, плесни себе и мне.

Они выпили, и прокурор положил на носовское плечо свою тяжелую длань.

— Оставался бы, а? Я бы из тебя второго Бормотова сделал. А он — ас в следствии, другого такого во всей области нет. Эти-то, — он кивнул в сторону галдящих стариков, — пар отработанный, на них надеяться нечего. Вообще — глянешь кругом, и — хоть шаром покати, нет крепких ребят. Не-ет, зря уходишь, зря… Только жалеть их не надо. Всех под корень… р-рубить!.. Да, вот… отпустил ты… женобой, помнишь, истязатель… приостановил дело…

— Балин, что ли?

— О! Совершенно верно! Как же ты так — с арестом-то оплошал?

— Да оплошал, было дело…

— Ладно хоть не упрямишься, сознаешь вину… Тогда скажу тебе еще: к нам в прокуратуру ведь жалоба поступила. От потерпевшей, от сожительницы его. На тебя, голубчик, жалоба. Так что готовься, станем разбираться. Суши сухари. Ге-ге-е…

— Ну… и что же она жалуется?

— Пишет, что Балин ее все равно зарежет, он это ей заявил совершенно четко. Что он ее преследует по поселку, она вынуждена скрываться. Понял, чего ты натворил? Это, пишет, следователь виноват, что оставил его на свободе.

— А-а, я виноват?! — хмель уже снова цепко сидел в его голове. — А когда она… с подружкой своей, с этой, как ее… Савочкиной… ходили умоляли, чтобы я его отпустил… это что?

— Письменное заявление на этот счет ты у них принимал?

— Какое заявление? Наплевать мне было на их заявление.

— Вот и поплатишься! — свирепо рявкнул прокурор. Все притихли. — Он ее убьет, и ты поплатишься! Либерал говенный! Чтобы он немедленно был задержан и арестован, понял?! Не то я тебе такую покажу аспирантуру — век не опомнишься! Ступай к машине и скажи шоферу, что я велел отвезти тебя в отдел. У него убийство зависает, а он, видите ли, водку по закуткам жрет! Мар-рш отсюда!!

В пьяном мозгу никак не укладывалось: чего это Ваня — сидел, сидел, разговаривал хорошо, ласково даже и вдруг — словно с цепи сорвался. Куда еще к черту надо бежать, ехать из такой хорошей компании? Хотя — если Иван Степаныч требует, приказывает — он пойдет. Пойдет и сделает. Сделает как надо. Потому что он Ивана Степаныча уважает. И все. В работе зарекомендовал себя незаменимым мастером своего дела.

Пошатываясь, он вышел на середину комнаты, поднял кулак.

— Но пасаран, друзья! Пасаремос!

Красные рожи. Кто это?.. О, Фаридыч! М-милый друг… Носов бросился к нему, и они стали целоваться, пачкая слюной друг друга.

— Стар-рик… — хрипел Носов. — Я тебя люблю, старик…

Отстранясь внезапно, двинулся к выходу.

На улице тускло отсвечивала кузовом прокурорская «Волга». Михаил обошел ее, открыл дверь, задвинулся на сиденье.

— Пр-ривет, Саша…

— Здравствуйте, — вежливо отозвался шофер. Милицейских он знал плохо и теперь гадал: что это за тип влез в машину?