В самом разгаре чаепития неожиданно завыл Ромуальд. Володя посмотрел на него с укоризной:

— На что это похоже, не даешь людям спокойно посидеть! Неужели не сможешь потерпеть, пока мы закончим?

Ромуальд дал понять, что не может больше терпеть ни минуты. Володя вздохнул и пошел одеваться.

— Нельзя мучить животное, выведу его минут на десять. Я тоже встала было, но Нина Ивановна меня удержала:

— Они скоро вернутся, а ты посиди со старухой, налей мне еще чая, а то вставать тяжело.

Этот неожиданный приступ старческой беспомощности меня умилил — только что она крутилась по кухне как заведенная, почти что летала, а тут вдруг чашку чая сама налить не может. Ох, уж эти мне маленькие хитрости!

Дверь за Володей и Ромуальдом захлопнулась, я налила Нине Ивановне очередную чашку чая и положила себе на блюдечко солидную порцию варенья.

Нина Ивановна начала как бы издалека:

— Золотой человек Володя. Повезет той женщине, которой он достанется.

От неожиданности я поперхнулась вареньем:

— Нина Ивановна, вы меня простите, но ведь уже как бы повезло… вашей, между прочим, дочери.

— Маргарита — дура, — коротко и веско ответила Нина Ивановна, — счастья своего не оценила. Достался хороший человек — держись за него и не егози. А ей легкой жизни захотелось!

Я сидела — ушки на макушке, боясь хоть слово пропустить: Нина Ивановна заговорила на самую животрепещущую тему. Поощрительно поддакивая и с живейшим интересом заглядывая старушке в глаза, я ждала продолжения.

— Конечно, не богато они жили… да кто сейчас благоденствует — только жулики да бандиты. Так не в деньгах же счастье! («Да, но без них, — хотела я вставить, — тоже не сахар».) В общем, собралась Маргаритка и уехала на заработки в Германию. Она ведь тоже художник. Сперва-то писала да звонила — не очень часто, но все же. Все, мол, хорошо, еще немножко денег заработаю да и вернусь. Но деньги ведь как вода соленая — чем больше пьешь, тем больше жажда мучает. И вот она — то, говорит, к лету вернусь, то — к осени, а уж и осень прошла, и зима, и весна. И снова лето, а ее все нет и нет. А то стала Герберта какого-то поминать. Я ей по телефону и говорю: ты что, вертихвостка, устраиваешь, какой еще Герберт! Тебя муж дожидается, золотой, между прочим, человек! Ну ей возразить-то нечего, она и стала звонить все реже да реже. Я Володе и говорю: поезжай ты в эту Германию, кулаком стукни да забери жену обратно. Что она там себе позволяет!.. Не знаю уж, что они там сами между собой решили, только Володя мне и говорит, что насильно, мол, мил не будешь. И как же я, говорит, могу в Германию уехать? На кого же я вас-то с Ромочкой оставлю? Старушка расчувствовалась и промокнула глаза вышитым платочком. Я и сама от такой душещипательной истории чуть не пустила слезу.

— Так вот и живем. Он меня навещает постоянно. Так сын-то не каждый о матери заботится, как обо мне зять.

— Так что же, от дочери вашей давно никаких вестей нету?

— Да уже год, считай, не писала и не звонила.

— Может, случилось с ней что-то?

— Нет, милая, ничего с ней не случилось, недавно художник один знакомый был там проездом, — так все, говорит, у нее хорошо — и дом есть, и машина, и Герберт этот самый. Совести только нету — бросила мать и мужа, ни слуху ни духу.

История про Маргариту мне понравилась, однако надо будет еще над этим подумать, не все так просто. Одно только меня занимало: как Нина Ивановна сумела договориться с Ромуальдом, чтобы он так вовремя запросился на прогулку?

Я думала, что Володя проводит меня до парадной, но он поднялся за мной в квартиру. Лизавета укладывала ребенка спать, зять в коридоре пытался по телефону писать отчет по лабораторной работе, обстановка для приема гостей была не самая подходящая, но Володя не уходил. Он топтался в прихожей и вздыхал, пришлось провести его в комнату.

— Ну что, — выдавил он из себя, — обсудили с тещей мою семейную жизнь?

— Она сама начала, — смутилась я, — я специально не расспрашивала.

— Знаю, — вздохнул он, — это она из лучших побуждений, хочет мою личную жизнь устроить, виноватой себя чувствует из-за жены.

Он так и сказал — жены, не бывшей жены, а, так сказать, существующей. Все ясно — страдает от ревности и оскорбленного самолюбия, не может ее забыть. Но при чем здесь я? Он поймал мой выразительный взгляд, устремленный на компьютер, действительно, мне бы надо еще сегодня поработать, и поднялся.

— Я пойду, — на лице его отражалась неуверенность, — но мне не хочется от тебя уходить.

Мне уже начинало все надоедать, поэтому я потихоньку теснила его к двери, не забывая придавать лицу вежливо-доброжелательное выражение.

— Мы еще увидимся, дорогой, обязательно.

Он уперся спиной в закрытую дверь, взял меня за руки, положил их к себе на плечи, потом крепко меня обнял и поцеловал.

Что ж, все мои домыслы относительно сексуальных меньшинств можно спокойно отбросить. Поцелуй был достаточно страстным и абсолютно мужским, хотя немного странным. Но во мне он пробудил только одно чувство: я дико разозлилась. Очевидно, все же у Владимира Ивановича не все в порядке с психикой, потому что, когда мы были у него дома в тишине и покое, он от меня шарахался. А здесь, когда за дверью в два голоса орут зять и младенец, он вдруг лезет целоваться! Пока я размышляла, как мне реагировать, этот ненормальный отпустил меня, опрометью бросился в прихожую, схватил свою одежду и ушел, не сказав ни слова попавшейся ему навстречу Лизавете. Лизка выразительно на меня посмотрела и покрутила пальцем у виска. Я только махнула рукой.

Уже лежа в постели, я поняла, почему его поцелуй показался мне несколько странным — все дело было в бороде.

Через два дня они с Ромуальдом встретили меня после работы.

— Привет, — обрадовалась я, — а ты что такой грустный, неприятности?

— Ага, — кивнул он, — и у меня тоже.

— А у кого еще?

— У Аделаиды, ее убили.

Я посмотрела на него внимательно и увидела, что он не шутит. После моих наводящих вопросов он рассказал, что Аделаиду убили позавчера, когда мы с ним были в гостях у Нины Ивановны, зарезали ножом и вроде бы ограбили.