— Спасибо.

— Вот видишь. А ты обижаешься, что твой авторитет не поддерживаем… Обком поддерживает… Сам только ты им не дорожишь. С Лемяшевичем — некрасивая история, я тебе скажу… И, кроме того, — он оглянулся на дверь и заговорил шепотом, — мне сказали, что ты не прекратил своих визитов. Гляди, Артём! Уважая тебя, а ещё больше Алёну Семеновну, не прощу, если это правда.

Бородка покраснел и вдруг, потеряв свой гордый, независимый вид, начал оправдываться, как школьник:

— Вранье это, Петр Андреевич. Черт знает что выдумывают! Поклеп за поклепом! Прошу вас… тебя: не верь! Я Криницы стороной объезжаю, чтоб прекратить сплетни…

Вернулась жена, и он попросил:

— Леночка, дай, пожалуйста, перекусить, а то через час начинаем.

Она удивленно посмотрела на него: давно уже он не обращался к ней так ласково.

К другим собраниям и пленумам, когда доклад не требовали в обком, Бородка обычно только готовил развернутые тезисы. Для отчетно-перевыборных конференций он всегда писал доклад целиком от первого слова «товарищи» до последнего. Но все равно редко докладывал по написанному; почти всегда, прочитав вступление — общеполитическую часть и тот раздел, где говорилось о достижениях района за отчетный период, — он отодвигал текст доклада в сторону и обо всех недостатках говорил, уже не заглядывая в него, критиковал остроумно, резко, бросая иной раз такие меткие определения и афоризмы, что они становились потом крылатыми. Он умел завладеть вниманием аудитории; во время его выступлений не дремали и не разговаривали. Люди любят острое слово, он это знал, гордился своим красноречием и частенько злоупотреблял им, потому что, как говорится, всему есть предел. Бородка понимал это, но не всегда чувствовал меру.

На этот раз ввиду чрезвычайной важности конференции — она собиралась после перестройки всей работы райкома — Бородка твердо решил читать доклад до конца, не уклоняясь от текста, поэтому весь доклад написал сам, собственноручно. В нём все было рассчитано, все взвешено: положительное и отрицательное, критика и самокритика.

И в самом деле, он читал дольше, чем обычно, читал почти час и наконец все-таки не выдержал. Заметил, что в задних рядах разговаривают, что кто-то зевнул, что военком то и дело утирает ладонью лицо, от чего его всегда красный нос становится ещё краснее, — и отодвинул непрочитанные листки, сделал шаг в сторону, облокотился на край трибуны, острым взглядом окинул зал, как бы отыскивая тех, на кого сейчас обрушится его критика. И зал сразу зашевелился, как бы подался ему навстречу, затих. Точно ветром сдуло сонное выражение на лицах, и Бородка начал…

Разговор с Малашенко погасил его неосознанную тревогу, неведомый до этих пор страх перед конференцией и не только вернул прежнюю самоуверенность, сознание своей власти над людьми, но, возможно, даже усилил все это.

Главным вопросом было направление ответственных работников из районных учреждений в колхозы. Бородка отметил почин Волотовича, рассказал, какую работу в этом направлении провел райком. А потом всю силу своего гнева и сарказма обрушил на тех, кто уклоняется от почетного долга коммуниста — идти на отстающий участок. Первым под огонь его критики попал заведующий райфо Пыльский. Докладчик ярко расписал, как этот человек вдруг обнаружил у себя сто болезней: и гипертонию, и язву, и камни в печени, и геморрой (геморрой и камни вызвали смех), как он начал обивать пороги лечебных учреждений, каждый день угощать молодого заведующего районной больницей, который по наивности своей, не догадывался, что к чему, — Мы вынуждены были, ему объяснить это в райкоме, и молодой специалист очень удивился, когда понял, что угощали его ветчиной и мёдом совсем не от чистого сердца.

Пыльский, толстый, широколицый мужчина с седым ежиком коротко подстриженных волос, опустив голову, вытирал рукавом залосненной синей гимнастерки пот со лба, заливавший его маленькие красные глазки.

Соседи оглядывались на него, смеялись, дергали его за рукав, а он в ответ на все только сопел.

— А вообще, напрасно коммунист Пыльский тратился. Райком и не собирался посылать его в колхоз…

Зал колыхнулся от смеха.

— Не такие нам нужны председатели! Можете не волноваться! Другое дело, что надо подумать, может ли этот человек руководить таким ответственным участком, как райфин-отдел…

Смех сразу стих, несколько человек сочувственно посмотрели на Пыльского.

Так же жестоко и безжалостно Бородка раскритиковал уполномоченного по заготовкам, заведующего парткабинетом, директора спиртзавода. Но, увлекшись, вдохновленный смехом делегатов, аплодисментами, вспыхнувшими раза два, он, как это случалось с ним и раньше, стал терять чувство меры, а главное — объективность и принципиальность. Невольно начали брать верх личные антипатии, желание привести как можно больше хлестких примеров.

— Некоторые высокообразованные товарищи более хитро и дипломатично уклонились от колхоза. Наш уважаемый прокурор, товарищ Клевков, поставил райкому ультиматум: он, видите ли, согласен, даже проявляет инициативу, однако только в один колхоз — Чкалова… Но известно, что Дубодел работает неплохо и нет необходимости его снимать… Не можем мы, товарищи, идти по линии замены всех старых председателей… А ларчик просто открывался… Прокурор когда-то завел дело на чкаловского председателя, а дело оказалось липовое, райком не поддержал… Вот Клевков и решил убить трех зайцев сразу: отомстить Дубоделу, поднять свой престиж, и если уж идти, то идти в хороший колхоз…

— Ложь это все! — не выдержал и крикнул с места Клевков. — Сукин сын этот ваш Дубодел! Негодяй. От него две колхозницы родили, и одна сейчас беременна, семью разбил, а вы его защищаете!..

Шутники подхватили это сообщение.

Бородка сделал шаг назад, уперся обеими руками в трибуну, как будто хотел её перевернуть, и повернул голову ко второму секретарю, председательствовавшему на конференции, взглядом требуя, чтоб тот навел порядок. Птушкин, забыв про колокольчик, постучал карандашом по графину, звук получился тонкий, нерешительный, как и его голос.