Директор и главный инженер работали в согласии, уважали друг друга и мирно разрешали все спорные вопросы. Но о ликвидации кружка Сергей и слышать не хотел и заявил весьма решительно;

— Вы простите, Тимох Панасович, но кружок будет продолжать работать. Это для меня — дело чести.

Ращеня старался быть твердым, настойчивым, не отступать от своих решений, но ссориться с Костянком не входило в его планы. Настойчивость настойчивостью, а главный инженер тащит на себе весь ремонт и выводит станцию в передовые. Директор поворчал для виду и сдался.

— Если для тебя это дело чести, ты и отвечай.

А вскоре он и сам убедился, что школьники, кроме того, что учатся, могут оказать и существенную помощь, что тот же Алёша Костянок, который и без кружка наведывался в мастерскую чуть не каждый день, выполняет ответственные операции на ремонте самых сложных узлов. В МТС по-прежнему не хватало рабочих, не хватало мест в общежитии; по обычаю, сложившемуся годами, трактористы из дальних колхозов уходили на выходной домой и возвращались в лучшем случае в понедельник к вечеру. Поэтому даже двухчасовая работа тридцати старательных ребят имела значение в такое горячее время и давала заметный результат. Бригадиры и трактористы, многие из которых раньше скептически смотрели на всю эту затею, начали относиться к школьникам серьёзно. И когда однажды в субботу из-за «контрольной» в школе занятия кружка не состоялись, все пожалели: на учеников рассчитывали, а теперь пришлось поработать сверхурочно, так как шёл последний день декады и надо было выполнить график. Убедившись в пользе этого дела, Ращеня как-то позвал к себе Костянка и Лемяшевича и предложил учитывать работу учеников так же, как остальных рабочих, и оплачивать её.

— Для школьника и двадцать рублей деньги, на тетрадки да книги. А такие, как ваш Алексей, за доброго тракториста работают.

За три года почти не было дня, чтоб кто-нибудь из женщин попросту не сказал Наталье Петровне:

— Наташа, что ты сушишь хлопца и себя? Не монащка же ты! А Сергей — дай бог каждой бабе такого мужа. Выходи, а то жалеть будешь, если проморгаешь.

От одних она отшучивалась, с другими, более близкими, говорила серьёзно и искренне, вздыхала, а заключала всегда одним:

— Нет, не могу. У меня дочка большая. Как я ей в глаза посмотрю?

Но голос народа что вода — камень точит… Шли годы, не остывало, крепло чувство Сергея, и всё настойчивее делалась агитация женщин, все сильнее влияние её. Она пошатнула твердое решение Натальи Петровны никогда не выходить замуж. «А почему бы не выйти?» — однажды подумала она и уже не могла избавиться от этой мысли. «Тысяча вдов, и не с одним ребенком, выходят замуж и живут счастливо. Почему же я не имею права на это простое женское счастье?»

Возможно, еше одно обстоятельство странным образом ускорило это решение — приезд Лемяшевича. Директор школы сразу вызвал какой-то страх в душе Натальи. Петровны, с его приездом ею овладело ощущение неведомой опасности, и ей захотелось как можно скорее почувствовать себя под защитой. А кто может ее лучше защитить, чем Сергей? Она знает его девять лет, с тех пор как он вернулся из армии и стал работать трактористом… Знает всю его семью. Такое замужество не вносило ломки в ее жизнь. Но любит ли она его?

Она не находила в себе того, что испытывала когда-то, когда полюбила Ивана, — не было той взволнованной приподнятости, не было потребности всё для него сделать, всё ему отдать…

Пораздумав, она нашла объяснение: просто она никогда уже и никого не сможет полюбить так, как любила Ивана, и не надо сравнивать нынешние чувства с теми, что были тогда. Сравнение это неуместно! А Сергея она уважает, он честный, душевный человек и, конечно, будет хорошим мужем и… отчимом. Отчим! Слово это казалось ей очень страшным. Но постепенно Наталья Петровна перемогла и этот страх.

Она сама пришла тогда осенью и предложила Сергею пойти погулять. После этого они встречались почти каждый день. Сергей от радости был на седьмом небе. А Наталья Петровна как бы привыкала к нему. Она уже не останавливала его, когда он начинал говорить о женитьбе. Она только просила:

— Подожди, дай мне освоиться с этой мыслью.

Но ей надо было не «освоиться», а, главное, поговорить с дочкой; она боялась этого разговора, не знала, как начать его, что сказать, и потому откладывала со дня на день.

Наконец однажды решилась.

День был морозный; возвращаясь из дальней деревни от больного, она сильно промерзла и дома забралась на печку, чтобы согреться. Лена готовила уроки. Но не выдержала, сбросила с ног валенки так, что они разлетелись в разные углы, и белкой вскочила на печь, обняла мать.

— Озябла, мама? Ты у меня прямо героиня: все для других и ничего для себя. Мороз, холод, вьюга — ничто тебя не останавливает.

Наталья Петровна вздрогнула: совсем взрослые рассуждения дочери, такая забота её даже как-то испугали. Лена как бы сама напрашивалась на серьёзный разговор. Раньше она свою любовь и нежность выражала более по-детски.