— Кажется, три недели. Или больше. Я не помню. В пути я заболел. Меня подобрали люди, одетые в звериные шкуры. Они накормили меня и указали дорогу. Я отдохнул и пошел дальше.

Потом стало легче. Я шел под гору. Ел траву и ягоды. Спал на камнях или на деревьях.

— У тебя было оружие?

— Только кинжал.

— А у Нгара?

— У него был кинжал, и еще я оставил ему данахский самострел и три железных стрелы.

— Хорошо. А что стало с этим мальчиком, Амуком?

— Я убил его.

— За что?

— За то, что он оказался лазутчиком проклятого Эдарка…

— Амук сам сказал тебе об этом?

— Нет. Но я видел, как однажды ночью он встречался с человеком в черном плаще. Амук дождался, пока уснет караульный воин, и пошел в лес. Это было в узкой долине, за первым перевалом, когда мы ушли далеко на север. В лесу его ждал черный намутский воин. Когда Амук возвращался, я зарезал его.

— Ты не говорил с ним?

— Говорил. Приставив к его горлу кинжал, я сказал, что лишь он один в нашем отряде знал о свойствах ядовитой травы. Я сказал, что именно он отравил наших лошадей.

— Что он ответил?

— Ничего. Я убил его и вернулся, чтобы проследить за намутцем.

— Ты убил его?

— Я проследил за ним. Он оставил коня на опушке леса. Вскочил в седло и умчался. Больше я не видел его.

— А видели ли вы других намутцев во время похода по Огненным горам?

— Нет.

— Тогда почему же ты говоришь об Эдарке? Разве мало в Намуте воинов, носящих черные плащи?

— Не знаю, господин. Но намутцы гнались за нами от самого Суэ, и я подумал…

Здесь отрывок из протокола, приведенный Криссом, обрывается.

То, что случилось с Нгаром в действительности, не знает никто.

Решением высшего военного совета Нгар был лишен званий и имени, и отныне народ аххумов должен был забыть о нем. О нем и о трех тысячах бессмертных, навсегда отступивших в бессмертие.

На этом заканчивается описание странствия первого — странствия полководца бессмертных Нгара Непобедимого, потерявшего имя и Родину.

Те, кто сидели на краю света и тьмы, не оборачивались. Они и без того знали, что случилось, и что случится еще. Они ждали, и впереди у них была вечность.

Темные спины истуканов заслоняли свет, поднимавшийся из рва.

Этот свет не был благом; это был эпицентр тьмы, пульсирующая черная дыра, та точка, в которой сходится и к которой неосознанно стремится все сущее.

Они знали, что где-то за их спинами, в великой северной степи, родился вождь, проникший в тайну мироздания. Теперь он будет их рабом, их рукой, которая сметет ненавистный им мир в пылающую бездну, в ров, в котором нет места несправедливости или малейшему нарушению гармонии. Огонь переплавит пространство и время в чистый, как слеза, кристалл. И, может быть, этот кристалл и станет краеугольным камнем нового мира.

Аххуман поднял голову: Намухха приближался. Уже слышны были его грузные шаги, сопровождаемые горными обвалами; уже в просветах туч показалась голова: темное лицо с горящими глазами.

— Ты здесь, брат? — спросил Намухха и тяжело присел на корточки, опираясь рукой на горный склон. Ладонь его скользнула по языку ледника; с шипеньем поднялось облако пара.

Аххуман кивнул.

— Я жду тебя, — подтвердил он. — Жду, потому, что хочу попросить об одолжении. Дать мне еще немного времени.

Намухха расплылся в широкой улыбке.

— Каждый раз, — с притворным вздохом сказал он, — каждый раз, когда приходит время перемен, ты просишь меня об одном и том же. Хотя у тебя было достаточно времени и помощников, — все-таки ты не успеваешь…

Аххуман молчал. Намухха взглянул на восточное побережье, обвел медленным взглядом города, дороги, мосты, — и корабли в море, и бесчисленные живые пылинки, копошащиеся тут и там.

— Ты хорошо поработал, — сказал он с неопределенной улыбкой. — Вон тот город, например… В который уже раз ты отстраиваешь его?..

— Люди хотят жить, — сказал Аххуман.

— Это правда, — кивнул Намухха. — Но они хотят и разрушать.

Эти армии… Ведь это ты их создал. Ты дал людям смертоносные машины, научил их плавить и ковать железо, — и они тотчас же принялись делать мечи. А до этого — вспомни — точно так же они поступали с бронзой. И с медью. И даже с камнем… Прости, брат. Но время твое истекло. Я и так задержался на западе.