Его неожиданная смерть лишила меня монстра, с которым я собирался бороться. Получилось, что все мои планы построены на песке. Я исходил из того, что он — маньяк-одиночка, который убивал людей в моем повторяющемся сне, а не такая же жертва. С мертвым Робертсоном лабиринт лишился Минотавра, которого мне предстояло выследить и убить.

Его застрелили выстрелом в грудь, с чрезвычайно близкого расстояния, возможно, прижав к нему дуло пистолета или револьвера. На его рубашке осталась дыра не только от пули, но и от вспышки выстрела. Вокруг ее обгорелых краев темнел пороховой налет.

Поскольку сердце остановилось практически мгновенно, крови вытекло совсем ничего.

Я ретировался из ванной.

Уже собрался захлопнуть за собой дверь. Но вдруг подумал, что за закрытой дверью Робертсон может подняться из ванны, несмотря на разорванное пулей сердце, подойти к двери и дожидаться меня, чтобы захватить врасплох, когда я опять открою дверь.

Он умер, его убили, я точно знал, что он мертв, но лишенная всякой логики тревога узлом завязывала мне нервы.

Оставив дверь в ванную открытой, я направился к раковине и вымыл руки. Вытерев их бумажными полотенцами, едва не начал мыть снова.

Хотя я касался только одежды Робертсона, мне казалось, что мои руки пахнут смертью.

Сняв трубку с настенного телефона, я случайно стукнул ею об аппарат, чуть не уронил. Руки у меня дрожали.

Я вслушивался в длинный гудок.

Номер чифа Портера я знал наизусть. Мог не искать его в справочнике.

Но в итоге я повесил трубку, не нажав ни на одну кнопку с цифрами.

Обстоятельства изменили мои доверительные отношения с начальником полиции. Мертвец ждал, пока его найдут. В моей квартире. Здесь же лежал и пистолет, орудие убийства.

Ранее я сообщил о встрече с жертвой в церкви Святого Бартоломео. И чиф знал, что я незаконно проник в дом Робертсона во второй половине вторника, а потому дал этому человеку повод выразить мне свое неудовольствие.

Если пистолет зарегистрирован на Робертсона, полиция пришла бы к логичному выводу, что Робертсон появился здесь с целью выяснить, каким ветром меня занесло в его дом, и, возможно, начал мне угрожать. Они бы предположили, что мы поспорили, спор перетек в драку, а потом я, защищаясь, убил Робертсона из его же пистолета.

Копы не стали бы обвинять меня в убийстве. Возможно, даже не отвезли бы в участок на допрос.

А вот если пистолет не зарегистрирован на Робертсона, тогда я влипал в пренеприятную историю, как крыса, попавшая в клеевую ловушку.

Уайатт Портер слишком хорошо меня знал, чтобы поверить, что я могу хладнокровно убить человека, если моей жизни не угрожает опасность. Будучи начальником полиции города, он определял политику вверенного ему подразделения и принимал все важные решения, но он не был единственным полицейским в Пико Мундо. Другие не стали бы спешить с признанием меня невиновным при столь сомнительных обстоятельствах, и на всякий случай, чтобы не вызывать лишних вопросов, чиф мог на день посадить меня в камеру, с тем чтобы найти возможность разрешить ситуацию в мою пользу.

В тюрьме мне не грозила кровавая катастрофа, которая могла произойти в Пико Мундо, но я и не смог бы воспользоваться своим даром, чтобы ее предотвратить. Не смог бы отвести Виолу Пибоди и ее девочек в дом сестры, который стал бы для них безопасным убежищем. Не смог бы найти способа убедить семейство Такуда изменить намеченные на среду планы.

Я надеялся последовать за бодэчами к месту преступления, где они обязательно начали бы собираться ближе к полудню, может, чуть позже. Эти злобные призраки всегда заранее заявлялись на «представление», вот у меня и появилось бы время для того, чтобы постараться изменить судьбы тех, кто мог в этот день встретить смерть в еще не известном мне месте.

Однако закованный в цепи Одиссей не смог бы найти путь к Итаке.

Я обращаюсь к этой литературной аллюзии исключительно по одной причине: Маленького Оззи позабавит моя наглость. Это же надо, сравнить себя с великим героем Троянской войны!

— Придай своему повествованию даже большую легкость, чем оно того заслуживает, дорогой мальчик. Пиши, насколько сможешь, легче, — напутствовал он меня до того, как я взялся за перо, — потому что правду жизни не найти в ужасах, она только в надежде.

И выполнить обещание следовать его наставлениям все труднее, по мере того как моя история приближается к часу оружия. Свет уходит от меня, его место занимает тьма. Чтобы ублажить мою массивную, шестипалую музу, я должен прибегать к таким вот лирическим отступлениям вроде упоминания Одиссея.

Определившись с тем, что в сложившейся ситуации нет никакой возможности обратиться за помощью к чифу Портеру, я везде погасил свет, за исключением ванной. Не смог заставить себя остаться наедине с трупом в полной темноте, ибо чувствовал, что у него, даже мертвого, найдутся для меня сюрпризы.