— Господи, что с ней? — шипел Михал, слишком хорошо зная ответ. Он приложил ухо к ее левой груди. Там ведь должно прослушиваться сердце. Ничего. Только тиканье будильника в комнате.

— Мать вашу!..

Он схватил Клару за запястье.

— Пульс есть? — спросила Ева.

— Нет! — закричал Михал. И снова приложил ухо к Клариной груди. — Я не могу найти его! Она мертвая! — крикнул он в истерике.

Михал надавил ладонями на грудь Клары и снова отпустил. И опять. Ужас безнадежности. Нажать, отпустить. Нажать, отпустить. Нажать…

Ничего, вообще ничего. Вытаращенные глаза, синие губы, дыхания нет.

Господи боже, только бы она очнулась! Только бы очнулась… Нажать, отпустить. Нажать…

— Клара! Ну прошу тебя! Клара! — бессвязно повторял он.

Ничего.

— Мать вашу!.. — в третий раз заорал Михал, отпрянув от этого беспомощного, полуобнаженного тела. Что, если сделать укол прямо в сердце? Кто это рассказывал, что именно так оживили Павла, когда тот перебрал дозу?

Он начал лихорадочно рыться в груде вещей за матрацами. Если Клара не очухается, они мне пришьют убийство! Что же делать?

Шприц. Вставить иглу.

— Клара! Клара!

Ева судорожно обнимает это неподвижное тело. Трясет его. По щекам текут слезы. Капля за каплей на Кларину грудь, шею, лицо…

— Отойди! — зарычал Михал со шприцем в руке. — Отойди, слышишь!

Вколоть между ребрами прямо в середину сердечной мышцы. Всего долю секунды, чтобы сердце рефлекторно сжалось, и тут же вытащить иглу.

— Клара, прошу тебя, Клара!

— Да отойди ты, черт подери! — Он отпихнул Еву. С каждой секундой шансов все меньше. — Отзынь!

— Клара! — истерически вопила Ева.

И вдруг Кларины посиневшие губы слегка дрогнули. Выдох.

— Слава богу!

Михал отшвырнул шприц и нагнулся над Кларой.

Они завороженно следили, как возвращается к жизни это красивое, еще не помеченное шрамами тело, с маленькой грудью и твердыми сосками. Слабенькое биение сердца, еле различимое, когда приложишь ладонь к груди. Хриплое дыхание.

Но она жива. Жива!

Фортуна вдруг повернулась к нам лицом. Неожиданно все удается.

Надолго ли? Я как-то совсем не думал об этом. До того самого дня. Михал отлично помнил, как сидел один на матрацах под окном. Надвигалась весна. Оттепель. Черт его знает, куда это Ева запропастилась. Всего-то и надо было подкупить сырья. Опять этот идиотский страх. Что, если ее заловили в аптеке? За что? Чем она провинилась? Пришла купить обыкновенные лекарства. Их даже и без рецептов продают. Чего тут такого?

Наконец звонок.

Ева!

Он как кретин открывает дверь. Совершенно спокойно.

Блеск стали. Удар куда-то в живот.

Михал инстинктивно отпрянул.

Один из тех дебилов, что ошиваются при Гонзе!

Удар кулаком в подбородок, от которого Михал отлетает в полуоткрытую дверь комнаты. И падает на пол.

— Мне нужно, Михал. Понял? Мне нужна доза! — шепчет дебил, как в бреду.

— Сам на мели, — осторожно начинает Михал. Никакой реакции. — Я бросил варить, — добавляет он.

— Не свисти! — вдруг орет дебил. — Не то перо вставлю, усек? — переходит он на угрожающий шепот.

Руки у него трясутся. Голова качается, как у психического. Глаза расширены, будто от ужаса. Это даже не глаза. Сплошные зрачки. Ломки, доходит до Михала.

Тут надо с оглядкой. Он чуть-чуть раздвигает руки и отступает на шаг. Дать, что ли, дозу-другую. И пускай отваливает. Но тогда, значит, придется дома держать запас. А не одну дозу для себя и Евы, чтобы успеть до ломок сварить следующую.

— Я уже не варю. — Михал старается говорить как можно убедительнее. — Можешь передать ребятам…

Чтоб они все провалились. И подальше!

— Сволочи! — хрипит дебил. Неожиданно все его могучее тело приходит в движение.

Боль в животе, прежде чем Михал успевает прикрыться от ножа руками. Нет, не может быть. Он сжимает ладонями рукоятку складного ножа, глубоко ушедшего в горящую рану. И медленно, очень медленно валится на пол.

— Я и сам найду, ублюдок, — где-то над его головой шипит дебил.

Михал пытается вытащить из живота этот страшный предмет, но боль парализует движения.