— Очухайся. Слышишь? Еще немецкая таможня.

Судороги по всему телу. Я уже не могу. Если они снова откроют коробочку, я расколюсь. Пропади она пропадом, такая жизнь!

Первая экспериментальная варка. Хорошо еще, мать Гонзы верит, что ее примерный сынок, которого вечно совращают приятели, забросил это свинство. А посему неотрывная слежка отменена и ему верят на слово.

Утро. Я выхожу на работу. В сумке завтрак, все как обычно.

Гонза ждет за углом.

Он даже припас табличку «Я в отпуске», чтобы никто нас не беспокоил.

Отпуск? Я уже и слово такое забыл.

Гонза прикрепляет табличку к дверям квартиры. Она досталась в наследство от деда. Теперь заткнуть одеялом дверные щели, чтобы вонь не шла на лестницу, и с богом. Нужно только соблюдать условия реакции и температуру на всех этапах. Главное — внимание! Отпарить, расслоить, отделить, осадить, разбавить, взболтать, слить, ошпарить, добавить, что надо, медленно нагреть, а потом очень быстро охладить, взболтать, расслоить, отделить, осадить, отпарить, выкристаллизовать, высушить. Вот они, белые кристаллики «болтушки»!

Получилось!

Первый пробный улёт. Минут двадцать лежим просто так и кайфуем от предвкушения. И вдруг этот мир как будто отходит на второй план. Мы шатаемся по комнате, чумные от счастья, и мелем какую-то белиберду. Знатоки по части болтушки называют это «приход». Хлопаем друг друга по плечу, точно сами открыли новый препарат. Даже обнимаемся.

Такого кайфа у меня давно уже не было.

Для поднятия тонуса колемся раз в два-три дня. Что еще может порадовать в этом мире? Опять химичим. Надо состряпать передачку для Евы. Достать бы денег на исходное сырье. Это уж забота Гонзы. У нас кто дает бабки — берет половину товара. Постепенно все возвращается на круги своя. На третий день без дозы руки и ноги как свинцовые. Непреодолимая усталость. Мама тщетно будит меня на работу. Дайте поспать! Не могу я так. Оставьте меня. Что же я опять натворил… Плюнь на меня, мам… Ну, прошу тебя. Не могу я.

— Что с тобой, Михал? — В голосе легкое подозрение.

— Не знаю. Наверное, грипп. Все тело ломит, — выкручивается Михал. Вроде успешно.

— Позвоню к тебе на работу, предупрежу. Надо вызвать врача…

— Ну, пожалуйста, не надо. — Из последних сил Михал хватает мать за руку.

— Не дури. Заболеть может каждый. Что, тебе голову оторвут?

Михал чувствует, как мама ласково поглаживает его. Словно пять, десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Наконец идет к телефону.

Найти бы силы встать и помешать этой ее бессмысленной затее.

На работе наверняка протреплются о прогулах. Их ведь не меньше пяти. Скандала не миновать. А я не могу даже отключить телефон. Да ладно, плевать. На все плевать. Глаза машинально блуждают по комнате. И вдруг все становится серым — мебель, стены и свет за окном. Все серым-серо без дозы. Как страшно. Все против меня. Даже мама. Конец семейной идиллии. А когда она вызовет врача и тот все поймет? Допустим, о болтушке они еще не знают. А если станет искать свежие следы уколов под языком? Бред. С меня хватит скандала и на работе.

Мама опять входит в комнату. Слава богу, пока еще улыбается.

— Позвонила? — не стерпел Михал.

— Конечно, не волнуйся.

Она что, думает — у меня приступ производственной активности?

— И что?

— Заведующий в отгуле. Они все передадут.

Значит, скандал откладывается? Небось подошел к телефону кто-то, кому я до фонаря. Несколько часов отсрочки? Встать бы и раздобыть чем вмазаться. Сразу оживешь. Надо всегда держать дома заначку. До такого нельзя доводить.

Надеялся протянуть недельку-другую, а все решилось через пару дней. Врач, правда, не понял. Но с работы все равно выперли. На больничный даже и не взглянули.

Хотя бы до пятницы изображать, что снова хожу на работу. Последние дни покоя.

А когда все всплывет?

— Можешь жить тут, — великодушно предлагает Гонза. — Будешь отдавать половину доли с каждой варки.

Пошел он в задницу со своим великодушием! Только мне ничего другого не светит.

Кроме ломок.

А что с Евой? Скроить бы для нее приличную дозу. Нельзя же не помочь подружке. Но если по-честному, то это не ради Евы, а лишь бы самому не завязывать.

В последний раз воспользоваться удобством нашей лоджии. Исчезнуть до того, как все раскроется. Взять только пару своих шмоток.

«Мама, прости меня». И подпись.

Уйти, пока все спят.

Знакомый тюремный дух. Только на этот раз все наоборот. Теперь там Ева.

— Они меня преследуют, Михал. Преследуют! — едва усевшись на стул, истерически шепчет Ева.

А ведь надзиратель был прав, в растерянности осознает Михал.

— Кто же тебя преследует, ну скажи, кто? — спрашивает он.

Ева кивает головой в сторону надзирателя, прохаживающегося от окна к дверям.

— Да ерунда все это, — успокаивает Михал.