— Что тут происходит? — К Михалу подходит милиционер.

— Да вот этот цыган загородил мне проезд, — объясняет Михал. — Я его чуть не переехал, сволочь такую.

— Кого? — интересуется человек в форме.

— Того цыгана с бревном, — снова начал Михал.

И тут же мгновенное озарение: глюки!

— Был здесь какой-нибудь цыган? — расспрашивал милиционер стайку зевак.

— Ну, я поеду, — осторожно начал Михал. — Заходите…

— Минутку, — остановил милиционер.

— Так ведь ничего не случилось, — робко заметил Михал, — у меня же график…

— Что вам график, об этом пусть диспетчер побеспокоится, — улыбнулся милиционер.

И вдруг схватил Михала за руку, не давая ему войти в трамвай.

С работы выперли мигом. Хорошо еще, мои не знают. Не то опять бесконечные нотации. Квартира Станды. Колемся, чтобы снять напряг.

Всего несколько дней, и мы снова торчим. Какие там две дозы в неделю! Армейские запасы тоже не бездонные. Не думать об этом. На сегодня хватит.

Но паршивый алнагон — это вам не морфа. Разве что перекантоваться между нормальными дозами. А если придется перейти только на него?

Снова признаки ломок. Последний НЗ. А потом?

В гости к Рихарду?

Как девка, готовая на все ради дозняка?

К горлу подступила тошнота. В памяти засела каждая деталь того полудня. Каждая проплешина цветастого покрывала.

Нож среди груды грязной посуды. Может, вот он, выход?

Ева лежит на листе поролона с закрытыми глазами. А когда она проснется и потребует еще дозняк? Так лучше я, чем она. Грязная, замызганная, сто раз использованная шлюха. До чего же гнусная жизнь!

Выпустить из себя эту мразь. Он встал и вытащил из грязной кучи нож, от которого просто не мог оторвать взгляд.

Все к черту!

Боли Михал не почувствовал…

Рана в несколько сантиметров на предплечье. Хлынула кровь. А с ней и вся эта гнусь.

Он снова резанул чуть выше первой раны. И еще раз.

Хотя бы этим смыть с себя тот полдень. И те, которые еще будут?

Он переложил нож в другую руку. Всадил лезвие прямо в середину левого предплечья.

Кровь на полу и брюках. Освобождение. Еще один надрез. Он наблюдал, как рана наполняется кровью. Первая капля пробивает дорогу первому красному ручейку. За ней еще и еще.

А я ведь убью себя, мелькнуло в голове.

Отшвырнуть нож. Прочь! Прочь от всего этого! Он выбежал из комнаты.

— Вы с ума сошли, голубчик. Что это с вами?

Какая-то толстая тетка с бородавкой на щеке и усиками под носом, как у Бабы Яги из детской книжки. Где я? Что ей от меня надо?

— Вы так замерзнете! Слышите меня? Постойте-ка…

— Не могу! Я больше не могу! — твердил Михал.

— Садитесь вот сюда на скамейку. Сейчас вызовем врача.

Зачем врача, не понимал он. Чего ей надо, этой гнусной морде? И всем другим?

— Вы в крови.

— Угу, — ответил он, еще ничего не понимая. Рукава рубашки пропитались кровью, она капала с манжет на тротуар, но Михал этого не видел.

— В одной рубашке. Сумасшедший, наверное, — услышал он оттуда, где было больше всего лиц.

— Сидите спокойно…

— Ничего… — пробормотал он.

Кто-то набросил ему на плечи тяжелое пальто.

Как сеть, которой меня хотят поймать. И спутать.

— Не трогайте меня. Не трогайте! — вдруг заорал он.

Круг зевак обступает все теснее.

Они хотят меня прикончить.

— Постойте! Нет! Мне надо уйти…

— Сидите на месте! — Снова хмурое лицо со строго поджатыми губами. Как у отца, когда тот сердится.

— Чего вам от меня надо? Чего вам надо? — Бессвязное бормотание переросло в нечленораздельный вой. — А-а-а…

Погребенный под пальто, сжатый человеческими телами так, что почти нечем дышать, Михал уже не чувствовал ничего, кроме ужаса. Броситься между ними. Сбить хотя бы одного и вырваться в просвет из этого страшного круга. Да где там! Только дернешься, забьют насмерть. Куда ни глянь, белые пятна лиц.

Конец. Это конец!

Сирена «скорой».

Двое санитаров с носилками пробили наконец брешь в этой зловеще сжатой стене человеческих тел.

Еще нет! Меня еще не убили!

Значит, все сначала?

Самый настоящий отходняк. Руки и ноги трясутся, как студень. Новый врач. На этот раз почти мой ровесник. Нет, скорее старший брат. Черные усы — резкий контраст с белым халатом. Какие колючие глаза! Разглядывает меня без грамма симпатии.

Пардон, может, я вам тут постель испачкал? Простите великодушно, что я еще жив, думает Михал.