– Узнаешь позже. Я перезвоню! – проскрипел голос. Трубка запищала короткими гудками. С минуту Задворенко беззвучно хлопал побелевшими, пересохшими губами. Затем всех без исключения обитателей особняка разбудил длинный, дикий, режущий уши визг раненой свиньи...

Вы, наверное, удивитесь, но могущественного пресс-секретаря олигарха Крымова напугало до истерики ничтожнейшее существо, стоящее (вернее, валяющееся) на низшей ступени современного рыночно-демократического общества, а именно престарелый спившийся бомж по кличке Клоп. Оно, существо то есть, ютилось на городской свалке. Днем рылось в грудах мусора, выискивая объедки, пустую стеклотару, прочий хлам... Вечерами распивало с товарищами по несчастью дешевую «левую» водку, проклинало «буржуев-реформаторов», потом забывалось тяжелым сном в наспех сколоченной из обломков гнилых досок хижине, а утром пробуждалось со стонами, терзаемое кошмарным похмельем и, спотыкаясь, брело к соседям по помойке клянчить глоток одеколона «на лечение».

Правда, данное существо отнюдь не всегда было столь жалким. Вовсе нет! В восьмидесятые годы синюшник Клоп являлся персоной весьма значительной, для кой-кого так просто властителем жизни и смерти! Тогда он работал начальником оперативно-следственной части «крытой» тюрьмы, расположенной в одном из городов европейской части СССР, и звался не Клопом, а майором Афанасьевым Александром Владимировичем... Как ни парадоксально, падение Афанасьева началось с головокружительного карьерного взлета. В начале девяностого года он ушел с «крытки» на повышение, переехал в Москву, получил звание подполковника, солидную должность в центральном аппарате Министерства внутренних дел... При помощи эмвэдэшных коллег Александр Владимирович выгодно поменял провинциальную квартиру на столичную, трудясь на новом месте, строил грандиозные планы на будущее, но... спустя ровно тринадцать месяцев по приезде в Москву сгорел «синим пламенем». Афанасьева взяли с поличным при попытке захапать крупную взятку от... Впрочем, неважно! Того человека давно нет в живых... Шумную историю с грехом пополам замяли, уголовного дела на Александра Владимировича заводить не стали (отечественная милиция традиционно не любит выносить сор из избы), но со службы безжалостно вышибли, предварительно сорвав погоны. По прошествии еще месяца умерла от инфаркта жена. Бывший «кум» незамедлительно запил по-черному. Не с горя. Скорее наоборот, поскольку избавился от ненавистного антиалкогольного контроля «ведьмы чертовой», она же «сучка крашеная» (так обычно именовал благоверную Афанасьев). Постепенно Александр Владимирович пропил мебель, вещи... В общем все! В квартире остались лишь голые стены. А с началом знаменитой жилищной приватизации Афанасьев угодил в цепкие лапы охочих до алкашей риэлторов, потерял и сами стены. С тех пор он переселился на вышеупомянутую свалку, где органично влился в общину бомжей. Новичку с ходу вроде бы наобум прилепили прозвище Клоп (очевидно, бомжи инстинктивно, не отдавая себе отчета, почуяли подлинную внутреннюю сущность Афанасьева)... Клоп тщательно скрывал от окружающих свое «кумовское» прошлое, вполне обоснованно опасаясь жестокой расправы со стороны тех изгоев общества, кто ранее успел побывать в «местах не столь отдаленных». Александр Владимирович представлялся бывшим заключенным, с избытком натерпевшимся от «ментов поганых».

– Все потроха отбили, сучары! Всю жизнь навеки поломали! – хлебнув дрянной сивухи, слезливо жаловался он собутыльникам. – У-у-у, козлы позорные!!! Ненавижу!!!

...Так утекал год за годом. С момента выселения из квартиры Афанасьев ни разу не смотрел телевизора, не читал газет, не слушал радио... Все интересы Клопа сводились к добыче харча (в первую очередь «пол-литра насущного»). Он практически смирился со злодейкой-судьбой и, наверное, тихо-мирно закончил бы жизненный путь на все той же свалке, если бы не одно знаменательное событие, в корне изменившее дальнейшую участь бывшего «кума». Клоп-Афанасьев получил наследство! Умерший от пневмонии сосед по хибаре по прозвищу Паук (подлинного его имени никто не знал, да оно никого и не интересовало) перед самой кончиной завещал Клопу свое рабочее место. В отличие от рывшегося в отбросах Афанасьева, Паук трудился в несколько более комфортных условиях, а именно просил милостыню у входа в платный общественный туалет неподалеку от одного из московских вокзалов.

– М-ментам д-долю от-стегивай! – хрипя от удушья, напутствовал наследника Паук. – Не з-забудь наладить к-контакт с Витькой Комендантом. Он в с-сортире х-хозяин! В-вечный д-дежурный! С-стучит ментам, а ему п-поддержку д-дают. Не с-сорься с В-витькой, л-лучше п-подружись! А м-место дох-ходное. Н-не пож-жале-ешь!!! Х-р-р-р!!! – Засучив ногами в агонии, Паук испустил дух.

Без проволочек и без лишней помпы мертвеца закопали здесь же, на окраине свалки. Вечером того же дня Клоп отправился вступать в права наследования. Без особых проблем отыскав «доходное место», он спустился вниз, подошел к будке, у турникета в которой сидел влиятельный Витька Комендант, открыл рот, готовясь произнести заранее отрепетированную приветственную речь, и... остолбенел. Перед ним на пластиковом стуле восседал здорово постаревший, абсолютно облысевший, распухший от беспробудного пьянства, облаченный в изжеванный синий халат бывший «хозяин» «крытой» Виктор Степанович Фелицин.

– Здорово, начальник! – оправившись от изумления, вскричал Афанасьев. – Сколько лет, сколько зим!

– Здорово, Сашка! – присмотревшись к грязному оборванному бомжу и опознав в нем своего давнего соратника, обрадовался Фелицин. – Вот так встреча! Это надобно непременно обмыть!

Сдав «боевой пост» сменщице бабе Любе, Витька Комендаант радушно пригласил Клопа в крохотную каморку при сортире, где постоянно обитал (на его счастье, баба Люба, имевшая комнату в коммуналке, на туалетную жилплощадь не претендовала). «Хозяин» «крытой» опустился на дно общества еще стремительнее «кума». Подсиженный новым начальником оперативно-следственной части, он вмиг лишился работы, погон, служебной квартиры и отправился в Москву, к взрослой замужней дочери Веронике, но та папу не приняла. Дескать, самой тесно с мужем да с ребенком в двухкомнатной малогабаритке. Зять Володя оказался более гуманным. Он проявил определенную заботу о бездомном тесте и через посредство знакомого участкового капитана Кузнецова устроил Виктора Степановича в платный привокзальный сортир. Там разжалованный властитель зековских судеб разом обрел «и стол и дом» [50] . Десять часов в сутки он взимал плату со страждущих, подворовывая по мелочи, два часа чистил писсуары, драил унитазы, мыл полы, двенадцать часов отдыхал. Кроме того, дважды в неделю Фелицин подробно информировал участкового Кузнецова обо всех мало-мальских подозрительных личностях, замеченных им в туалете. Платили, ясный перец, негусто... тем не менее по сравнению с Клопом Витька Комендант существовал довольно сносно. В каморке было сухо, тепло, имелась мебель: фанерная тумбочка, заменявшая холодильник, сетчатая кровать с засаленным тюфяком, обшарпанный стол, пара табуреток... Для бомжа-алкоголика Фелицин вообще, можно сказать, роскошествовал – помимо пусть пропитанного специфическим запахом, но жилища, он обладал черно-белым телевизором и даже стареньким кассетным магнитофоном!

– Присаживайся! Выпьем за встречу! – предложил Афанасьеву Фелицин, хлопотливо доставая из тумбочки две бутылки водки, замызганные стаканы, полбуханки черного хлеба, банку килек в томате и перочинный ножик. – Кстати, спроворь закусь!

Афанасьев торопливо, порезав палец, вскрыл консервную банку, покромсал плесневеющий засохший хлеб.

– Ну, вздрогнем! – сказал бывший «хозяин».

– Вздрогнем! – охотно согласился бывший «кум», жадно проглотил спиртное, рукой выловил в жидкой томатной подливе кильку покрупнее и положил в рот.

– Хлебцем, хлебцем зажуй, – посоветовал Витька Комендант. – Иначе развезет.

Клоп послушно погрыз черствый кусок.

– Н-д-да-а-а... – завистливо протянул он. – Ты, Виктор Степанович, отменно устроился! Кра-со-та!

– Смотря с чем сравнивать! – печально-философски вздохнул Фелицин. – Смотря с чем! Все в мире относительно...

На протяжении полутора часов сослуживцы предавались ностальгическим воспоминаниям, «уговорили» одну бутылку, откупорили вторую. В процессе распития дежурный по сортиру включил телевизор, где вскоре началась информационно-аналитическая программа господина Задворенко.

– Смотри! – от волнения едва не расплескав стакан с водкой, вдруг воскликнул Афанасьев, тыча трясущейся пятерней в экран. – Лимон, мать его! Однозначно Лимон!!!

– Какой еще Лимон? – не понял Фелицин. – У тебя глюки, Саша? Белая горячка?

– Вовсе нет! – обиделся Афанасьев. – Я трезв, аки стекло! Ведущий... Задворенко, кажется, да? Так вот никакой он не Задворенко, а наш с тобой зек, в восьмидесятые годы мотавший срок за участие в групповом изнасиловании девчонки-старшеклассницы. Одно время козлил в пресс-хате... Ну, помнишь, номер 66 под руководством Юрки Крылова, а после ее расформирования еще кукарекал под нарами в «красной» камере. И постоянно стучал, стучал, стучал!.. Мишка Лимонов! Он же Чукча Неумытый-Лимон-Однако-Лялька... Правда, пластическую операцию сделал да мыться-бриться научился... Но меня не проведешь! Не-е-ет!