— Епископ, — крикнул Жослен, — если я смогу ранить этого человека, признаешь ли ты это как решение Божьего суда?

— Признаю, — ответил епископ, — но этого мало для справедливого возмездия.

— Бог каждому воздаст по справедливости, каждому в свое время, — промолвил Жослен и ухмыльнулся Виллесилю.

Тот тоже усмехнулся в ответ.

Потом Жослен беспечно шагнул к своему противнику, открыв правый бок для удара; Виллесиль сообразил, что его приглашают атаковать и тем самым создать видимость настоящего поединка. Он взмахнул своим массивным клинком, ожидая, что Жослен отобьет удар, но тот неожиданно отступил. Удар пришелся в пустоту, а когда инерция тяжелого меча развернула ратника, Жослен хладнокровно, едва уловимым движением запястья подставил свой клинок так, что его противник налетел горлом на стальное острие. Оно пробило ему кадык, и Жослен, скривив губы в усмешке, вогнал меч глубже, повернул и, не переставая улыбаться, надавил еще. По клинку струей хлынула кровь, разбрызгиваясь по краям. Жослен продолжал улыбаться, а Виллесиль с изумленным лицом упал на колени, выронив на камни звякнувший меч. Он силился что-то произнести, но из рассеченного горла вырывалось бульканье. Жослен надавил на меч изо всех сил, лезвие, воткнутое в горло Виллесиля, вонзилось ему в грудь, тело умирающего повисло на нем, как на вертеле. Жослен еще раз повернул клинок, схватился за меч обеими руками и страшным рывком вытащил меч. Тело Виллесиля чудовищно содрогнулось, и кровь фонтаном брызнула на руки Жослена.

Зрители ахнули. Виллесиль повалился набок. Он был мертв. Кровь его тонкой струйкой потекла между камнями и зашипела, встретившись с огнем.

Жослен повернулся и поискал взглядом второго ратника, помогавшего Виллесилю совершить убийство. Тот попытался бежать, но другие воины схватили его, обезоружили и вытолкнули на открытое пространство, где он пал перед Жосленом на колени, моля о пощаде.

— Он просит пощады, — крикнул Жослен епископу. — Ты хочешь его пощадить?

— Он заслуживает правосудия, — ответил прелат.

Жослен вытер свой окровавленный меч о полу его туники, вложил клинок в ножны и бросил взгляд на шевалье Анри Куртуа.

— Вздернуть его! — отрывисто приказал он.

Но, монсеньор... — попытался подать голос ратник, однако Жослен развернулся и ударил его ногой в лицо с такой силой, что выбил ему челюсть.

Когда пострадавший пришел в себя после удара, Жослен отдернул ногу и шпорой отрезал ему половину уха. Не удовольствовшись этим, Жослен в приступе ярости схватил окровавленного человека за ворот, с силой закаленного турнирного бойца поднял его в воздух и отшвырнул от себя. Тот зашатался и с криком повалился на костер. Одежда вспыхнула, он попытался выскочить из пламени, но Жослен, рискуя загореться сам, швырнул его обратно. Двор огласил нечеловеческий вопль. Волосы несчастного занялись пламенем и вспыхнули, он задергался, забился в страшных конвульсиях и рухнул в самую середину костра.

— Ты удовлетворен? — спросил Жослен, повернувшись к епископу, и, не дождавшись ответа, пошел прочь, стряхивая с рукавов тлеющие угольки.

Однако епископ еще не был удовлетворен. Он нагнал Жослена в большом зале, освобожденном теперь и от книг и от полок, где граф, разгоряченный всем произошедшим, вознамерился утолить жажду и наливал себе из кувшина красное вино.

— Ну что еще? — раздраженно спросил Жослен прелата.

— Еретики, — ответил епископ. — Они в Астараке.

— А где их нет? — беспечно обронил Жослен.

— Девица, которая убила отца Рубера, там, — не унимался епископ, — и лучник, отказавшийся сжечь ее по нашему распоряжению, тоже там.

Жослен вспомнил золотоволосую девушку в серебристых доспехах.

— Та девушка, — промолвил он с интересом в голосе, осушив кубок и наливая себе еще вина. — Откуда тебе известно, что они там? — спросил он.

— Мишель был там. Ему сказали монахи.

— Ах да! — промолвил Жослен. — Мишель!

Он двинулся к оруженосцу своего дяди с опасным блеском глазах.

— Мишель — сплетник. Мишель — разносчик слухов. Мишель, бегущий со своими россказнями не к своему новому господину, а к епископу!

Мишель в страхе попятился, но тут вперед выступил прелат.

— Мишель теперь служит мне, — заявил он Жослену. — Мне, — сказал он, — и поднять на него руку — значит поднять руку на церковь.

— И если я убью его, как он того заслуживает, — усмехнулся Жослен, — ты меня сожжешь, а?

Он плюнул в сторону Мишеля и отвернулся.

— Итак, чего же ты хочешь? — спросил граф епископа.

— Я хочу, чтобы еретики были пойманы, — ответил тот.

Неистовый нрав нового графа пугал прелата, но он заставил себя набраться мужества. — Во имя Господа, я, как служитель Его Святой Церкви, требую, чтобы ты послал людей разыскать и поймать нищенствующую еретичку по имени Женевьева и англичанина, известного под именем Томас. Я хочу, чтобы их доставили сюда. Я хочу, чтобы их сожгли.

— Но не раньше чем я поговорю с ними, — послышался неожиданно новый голос, твердый и холодный, как разящая сталь.

И граф, и епископ, и все находившиеся в зале обернулись ко входу, где появился незнакомец.

Уходя со двора, Жослен слышал позади стук копыт, но не придал этому значения. В замок то и дело приезжали и затем уезжали посетители, но теперь он сообразил, что в Вера прибыли какие-то незнакомцы, и с полдюжины из них сейчас толпились в дверях зала. Их предводитель, тот самый человек, который только что подал голос, был жилист и высок, даже выше Жослена, а его узкое желтоватое суровое лицо окаймляли черные как вороново крыло волосы. Таким же черным было и все его одеяние: сапоги, штаны, туника, плащ, широкополая шляпа. Ножны его были обтянуты черной тканью, и даже шпоры были выкованы из вороненой стали. Жослену, набожности у которого было не больше, чем жалости у инквизитора, вдруг захотелось перекреститься. Потом вошедший снял шляпу, и Жослен узнал его. То был Арлекин, таинственный рыцарь, который заработал без счета денег на турнирных площадках Европы, тот самый боец, которого Жослену так и не удалось победить.