— Ах да, конечно! Эта девка! — Граф пожал плечами. — Сдается мне, ему не терпелось увидеть, как она будет корчиться в огне. Для него это была бы лучшая награда, он ведь так трудился, не жалея себя. Ты знаешь, что он ее сам допрашивал?

— Кажется, с помощью каленого железа, — заметил Планшар и нахмурился. — Странно, что нищенствующую занесло так далеко на юг: эта ересь больше распространена на севере. Но я полагаю, он уверен в ее виновности.

— Полностью. Да эта несчастная сама во всем созналась.

— Под пытками я бы тоже сознался, — язвительно заметил аббат. — Ты знаешь, что она прибилась к английскому отряду?

— Слышал об этом, — ответил граф. — Скверное дело, Планшар! Скверное.

— Нашу обитель они все-таки пощадили. А ты, монсеньор, затем и прибыл? Чтобы защитить нас от еретички и от англичан?

— Как же иначе, — подтвердил граф и тотчас же повернул разговор к истинной причине своей поездки. — Однако это не единственная моя цель. Была и другая, Планшар, совсем другая.

Он ожидал, что Планшар начнет расспрашивать, какая именно, но аббат молчал, и почему-то граф почувствовал неловкость. Он подумал, не станет ли Планшар насмехаться над ним.

— А отец Рубер ничего тебе не сказал? — осторожно спросил граф.

— Он не говорил ни о чем, кроме еретички.

— А, — сказал граф.

Он не знал, как ловчее приступить к сути дела, и решил начать с ключевой фразы, чтобы посмотреть, поймет ли Планшар, о чем он собирался поведать.

— "Calix meus inebrians", — произнес граф и снова чихнул.

Планшар подождал, пока граф отдышится.

— Псалмы Давида. Я люблю именно этот, особенно его изумительное начало: «Господь — Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться» [3] .

— "Calix meus inebrians", — повторил граф, как бы не заметив слов аббата. — Это было высечено над воротами здешнего замка.

— Правда?

— Ты не слышал об этом?

— В нашей маленькой долине, монсеньор, столько всего наслышишься, что тут нужно внимательно следить, чтобы не перепутать страхи, мечты и надежды с действительностью.

— "Calix meus inebrians", — упрямо повторил граф, заподозрив, что аббат точно знает, о чем идет речь, но не хочет вступать в обсуждение.

Некоторое время Планшар молча смотрел на графа, потом кивнул.

— Эта история для меня не нова. Для тебя, как я понимаю, тоже?

— Я верю, — несколько невпопад отозвался граф, — что Господь призвал меня сюда не случайно.

— Значит, тебе повезло, монсеньор, — откликнулся Планшар, на которого, похоже, эти слова произвели впечатление. — Столько народу приходит ко мне, чтобы понять, в чем воля Господня, и единственное, что я могу посоветовать, так это терпеливо трудиться, молиться, ждать и надеяться, что в свое время Он им это откроет, но только редко это открывается так ясно. Я тебе завидую.

— Тебе-то ведь было открыто, — возразил граф.

— Нет, монсеньор, — серьезно сказал аббат. — Господь лишь открыл врата в поле, полное камней, чертополоха да сорной травы, и оставил меня возделывать его. Это нелегкая работа, монсеньор, и я приближаюсь к моему концу с сознанием того, что большая ее часть остается незавершенной.

— Расскажи мне эту историю, — попросил граф.

— Историю моей жизни?

— Историю о той чаше, которая опьяняет, — решительно заявил граф.

Планшар вздохнул и на какой-то момент показался еще более старым, чем был. Потом он встал.

— Я могу не просто рассказать, монсеньор. Я могу показать.

— Показать мне?

Граф был изумлен и окрылен.

Планшар подошел к шкафу, достал слюдяной фонарь, зажег фитиль головешкой из очага и повел взволнованного, возбужденного графа по темным монастырским переходам в церковь, где маленькая свеча горела перед гипсовой статуэткой святого Бенедикта, единственным украшением этого строгого храма.

Планшар вынул из складок своего одеяния ключ и поманил графа к маленькой дверке в полускрытой боковым алтарем нише в северной стене церкви. Замок оказался тугим, но наконец он поддался, и дверь со скрипом отворилась.

— Будь осторожен, — предупредил аббат, — ступеньки стерлись и очень коварны.

Лестница была крутая, и лампа вздрагивала в руках аббата при каждом шаге, затем она круто свернула вправо, и они очутились в крипте, где между большими колоннами белела груда человеческих костей, почти достигавшая сводчатого потолка. Кости ног, рук и ребра были сложены штабелями, как дрова, а между ними, как булыжники, лежали черепа с пустыми глазницами.

— Это монахи? — спросил граф.

— Покоятся здесь, пока не настанет день воскресения плоти, — ответил Планшар.