— Ты пришел до сирены.

— А три предыдущие?

— Так ты пришел после третьего звонка?

Ларсону расхотелось спорить. Гуго вновь поторопил Шефа:

— Давай, Шеф, у тебя еще две попытки.

Шеф наклонился к ящику и проволочкой указал:

— А что если вот сюда…

— Там напря…

— Мать твою!!!

Шефа здорово тряхануло.

— Ларсон, все из-за тебя!

— В перчатках надо работать, — заметил Гуго. — Первая заповедь: всегда работай в печатках.

— Не учи, я у себя дома, — огрызнулся Шеф.

— Напряжение и на Оркусе — напряжение.

— Ты и там успел посидеть?

— А будешь огрызаться, совсем уйду, — пригрозил Гуго. — Мне и так досадно, что ты не веришь мне на слово. Сказал же: эти сейфы — как жена Цезаря — вне подозрений. А ты, давай попробуем, давай попробуем…

Ларсон смекнул в чем дело и вернулся в лабораторию.

Через пятнадцать минут после второй (а с предыдущими — шестой) сирены в лаборатории раздался звонок интеркома.

— Хью, ты там?

— Здесь, босс.

— Шел бы домой, — по-доброму посоветовал Шеф. Его мучили угрызения совести.

— Уже собираюсь. Сейчас досмотрю…

— Кино?

— Ну практически. Просматриваю локусы космологов. Ищу, не мелькнет ли где «ОК-НО».

— И не мелькает?

— Да как сказать. Возможно, это не имеет значения…

— Мой дорогой коллега, — обратился Шеф не типичным для себя образом, но — поздний вечер, рабочий день давно закончился, почему бы и не обратиться к Ларсону «мой дорогой коллега». — Некий мудрец однажды заметил, что в этом мире либо все имеет значение, либо ничего не имеет значения, поэтому… поэтому решать мне. Так что ты там нашел?

— Зайдете или мне зайти? — сухо отозвался эксперт.

— Зайду. Не уходи пока.

Шеф сунул проволочку в карман и спешащей походкой (будто в самом деле опасался, что Ларсон его не дождется) прошел в лабораторию. Ларсон сидел перед экраном, на шаги Шефа он не обернулся. Когда Шеф приблизился к экрану, Ларсон выделил в черную рамку небольшой фрагмент плотного, набранного мелким шрифтом, текста.

— Это что за некролог? — удивился Шеф.

— Стенограмма симпозиума по космологии.

— Давно?

— Одиннадцать лет. Поэтому я сказал, что вряд ли это то, что мы ищем.

— Увеличь. Глаза сломаешь, читая тут…

Некролог на смерть мелкого клерка разросся до официального сообщения о кончине губернатора Фаона.

— Это ты подчеркнул? — спросил Шеф.

— Да. Во второй реплике Нибелинмуса слово «окно» разбито для переноса на новую строку. «Окно» стало «ок-ном».

— Что за издание?

— Ежегодник «Космология и Астрофизика». Перед вами точная копия печатной страницы. Защищена и не редактируется.

— Все равно закажи в библиотеке.

— Вы полагаете, это серьезно?

— Хью, — произнес Шеф так, чтобы у эксперта не осталось и тени сомнения в серьезности того, что будет сказано, — можешь больше не искать. Название проекта взято из реплики Нибелинмуса. Все оказалось хуже, чем я думал. Придется думать заново. Иди отдыхай.

— А Ильинский?

— Иди. Я ему сообщу.

За первые пять дней путешествия я последовательно преодолел:

Пересадочную станцию, где по-хамски перетряхнули весь мой багаж, потому что таможня нашла какую-то ошибку в декларировании оружия.

Терминал Фаона, где багаж не обыскивают, но зато есть риск, что его засунут не в тот блок, и потом ходи, собирай белье по всей галактике.

Терминал ТКЛ-1978, куда меня выкинуло из-за нарушения дерелятивизации в Канале, и целые сутки я проторчал в восьмиместной каюте «для отставших пассажиров», хотя ни от чего не отстал — как и семеро моих сокамерников.

И, наконец, Терминал ТКЛ-1980. За два перегона до Терминала Ундины он встал на моем пути по той же причине, что и 1978-ой, но всего на пять часов.

На 1980-ом я не отходил от загрузочных блоков. Никаких кают отдыха, заявил я сотруднику Терминала и показал на толпу пассажиров, ожидавших, когда починят дерелятивизацию.

— Кто тут крайний? — настойчиво спрашивала одна дама, пока ее муж успокаивал малыша, сидевшего у дамы в рюкзаке за спиной.

До семи лет детей в космос не пускают. Этого малыша, очевидно, пронесли контрабандой в рюкзаке.