— Уходи же! — повелительно выкрикнул он.

Она скатилась с кровати и выбежала из спальни. Примчавшись в комнату Гонории, она скользнула в постель, но уснуть не могла.

Итак, завтра мужчина, которого она любит, который значит для нее так много, что даже время не в силах их разлучить! — уезжает, чтобы жениться на другой! Что же будет делать Дуглесс, когда Николас привезет сюда свою красавицу жену? Уже за одно то, что все только и говорили о красоте Летиции, Дуглесс могла ее возненавидеть. Следует ли ей присесть в учтивом поклоне и поприветствовать ее?! И произнести что-нибудь вроде: «Надеюсь, вы получили достаточно удовольствия, находясь с ним? Он что, и с вами оказался столь же пылким любовником, каким был со мной?!»

И Дуглесс вообразила, как Николас и его очаровательная жена вместе смеются какой-то одним им понятной шутке. Она явственно представила себе, как Николас подхватывает Летицию на руки и уносит в их совместную спальню! И что потом — неужто они склонят головы над совместной трапезой и станут улыбаться друг другу?!

И Дуглесс изо всех сил саданула кулаком по подушке, так что Гонория даже вздрогнула во сне. Все мужчины — такие болваны! Они просто неспособны пройти мимо какого-то хорошенького женского личика! И когда какой-нибудь мужчина интересуется женщиной, то все, что он хочет о ней знать, это хорошенькая ли она! Ни один мужчина никогда не спросил, есть ли у женщины какие-то моральные принципы, честна ли она, добра ли, любит ли детей… Дуглесс представилось, как эта распрекрасная Летиция станет под самым носом Николаса мучить какого-нибудь щенка, а он и не заметит этого, потому что его дорогая, исполненная страсти Летиция устремит на него из-под ресниц блещущий похотью взор!

— Ох уж эти мужики! — пробормотала Дуглесс и тут же подумала, что к данному случаю это не относится: ведь Николас сегодня ночью не позволил ей соблазнить себя, ибо боялся ее потерять. И если уж это не любовь, то что же тогда любовь?

— А может, он попросту сберегал себя для Летиции? — пробормотала Дуглесс в подушку и залилась слезами.

Взошло солнце, а Дуглесс все плакала. Ощущение было такое, что она попросту не в силах остановиться. Гонория делала все, что в ее силах, чтобы ободрить Дуглесс, но ничто не помогало.

Дуглесс просто была не способна что-либо видеть, слышать, не могла думать ни о чем, кроме Николаса и красавицы, на которой ему предстояло жениться. Конечно, выбор у нее есть, страшный выбор, в общем-то, даже и не выбор, и одна только мысль о нем побудила ее еще пуще расплакаться. Она могла бы остаться жить в шестнадцатом столетии и смотреть на Николаса с женой, на то, как они болтают друг с Другом, как Летиции отвели почетное место в семейной иерархии! Конечно, она могла потребовать, чтобы Николас отказался от жены, иначе она, Дуглесс, его покинет! Но что в таком случае она стала бы делать?! Как смогла бы заработать себе на жизнь в этом шестнадцатом веке? Водить такси, что ли?! А может, стать секретаршей высокого ранга? Она довольно-таки хорошо управляется с компьютером! Но Дуглесс достаточно времени провела в елизаветинской эпохе и поняла, что женщина здесь не может существовать без мужчины! Она даже не может проскакать одна на лошади милю-другую, не опасаясь грабителей!

Но уйти от Николаса значило бы отдать его прямо в руки этой коварной Летиции?!

Так что же ей делать, если и уйти нельзя, и остаться невозможно? Конечно, она может соблазнить Николаса, а затем, проведя всего лишь одну дивную, исполненную страсти ночь, вернуться назад, в свой двадцатый век. Но без Николаса! Одна-одинешенька! С сознанием того, что уже никогда не увидит его! И она вообразила, как сидит у себя дома, в Мэне, и размышляет над тем, что все отдала бы, только бы глядеть на него, перемолвиться с ним словечком. Пусть спит хоть с сотней женщин, ей наплевать.

— Да, подобную ситуацию движение за освобождение женщин явно не принимает в расчет! — пробормотала она сквозь слезы. Апостолы движения за раскрепощение женщин утверждают, что женщине не следует позволять мужчине иметь любовные связи на стороне, наверное, именно поэтому, предположила Дуглесс, она и не желает, чтобы он женился на другой женщине!

Да, все или ничего! Если уж владеть им, то владеть безраздельно, и физически, и духовно! А бросить его — значит для нее, Дуглесс, абсолютное, вечное одиночество, а для Николаса и членов его семьи даже, возможно, и гибель!

Она мысленно перебирала всевозможные варианты, и чем больше думала, тем сильнее плакала. И так день за днем. Гонория заботилась о том, чтобы ее ежедневно одевали, уговаривала поесть, но аппетита у Дуглесс не было никакого. Ее вообще ничто не интересовало: все мысли были сосредоточены лишь на Николасе.

Сначала многочисленные обитатели дома Стэффордов отнеслись с сочувствием к слезам Дуглесс. Они понимали, почему она плачет, потому что видели, как они с Николасом смотрят друг на друга, как они касаются друг друга. Некоторые из них лишь вздыхали и вспоминали о собственной первой любви. И когда Николас уехал, чтобы организовать все для свадьбы, а Дуглесс осталась с разбитым от горя сердцем, они испытывали к ней сочувствие. Однако прошло уже несколько дней, а Дуглесс все не переставала плакать, и симпатии к ней поубавилось. В беседах друг с другом они уже спрашивали: да что же, собственно, хорошего в этой женщине? Леди Маргарет оделила Дуглесс всем на свете, а чем она ее отблагодарила? И где те новые забавы и песни, которыми, должна была развлекать их эта Дуглесс?!

На четвертые сутки леди Маргарет призвала Дуглесс к себе.

Ослабевшая от непрерывного поста и бесконечного слезоизлияния, Дуглесс стояла перед леди Маргарет понурив голову. Вся физиономия у нее опухла и покраснела, а щеки были мокры от слез.

Некоторое время, глядя на Дуглесс и прислушиваясь к ее тихим всхлипываниям, леди Маргарет хранила молчание, но затем распорядилась:

— Ну-ка, прекратите немедленно! Я устала от вашего плача!

— Не могу, — запинаясь проговорила Дуглесс. — Похоже, я просто не в силах остановиться!