— У вас кофе остыл, Авангард Иванович.

— Вероника, давайте без отчества. Просто Гарик. — Он также залпом выпил свой остывший кофе и закурил.

— Хорошо, Гарик, — она кивнула, — ну что, продолжим? Я включаю диктофон.

— Да, конечно.

— Скажите, а стихи вы продолжаете писать?

— Нет. Это пройденный этап.

— Даже когда влюблены? Неужели ваш поэтический дар не рвется наружу под напором нежных чувств? — даже жалкая пошлятинка звучала из ее уст как музыка.

— Глядя на вас, Вероника, мне хочется писать стихи, — он вдруг почувствовал легкое, приятное головокружение, — знаете, со мной такого не было очень давно. Вы спросили про влюбленность… Я много лет ни в кого влюблен не был.

— Неужели? — Она рассмеялась. — Про вас столько ходит слухов на этот счет. Говорят, в последнее время вы увлекаетесь совсем молоденькими девушками, чуть ли не школьницами.

— Врут, — он тоже рассмеялся, хотя ничего смешного она не сказала, Вероника, милая, если бы вы знали, сколько про меня распускают грязных сплетен.

— Но это, должно быть, приятно. Это льстит мужскому самолюбию. Репутация плейбоя еще никому не вредила — ни писателям, ни политикам. Кстати, вы считаете себя плейбоем?

— Смотря какой смысл вы вкладываете в это слово. А вообще, я не люблю всяких американизмов, заимствований. Наш язык достаточно богат, чтобы найти в нем определение любому явлению…

Слова сыпались, как песок сквозь пальцы. В коробке одиноко поблескивала последняя конфетка. Он теребил мягкую цветную фольгу, скатывал в комочки. От сладкого во рту пересохло. Он допил остатки кофейной гущи из своей чашки. В ушах зазвенело. Вероника почему-то поплыла, понеслась перед глазами, как ведьма на помеле, хотя продолжала сидеть в кресле, закинув ногу на ногу. Он тряхнул головой, но дурнота не прошла. Впрочем, это была приятная дурнота. Он словно парил над комнатой, над белокурой красавицей.

— Гарик, вам нехорошо? — спросила корреспондентка, внимательно и сочувственно вглядываясь в его побледневшее лицо.

— Нет. Мне замечательно. Немного кружится голова, но это из-за вас, Вероника… Вы такая красивая… Как тебя называют близкие? Верочка?

— Ирочка.

— Ирочка? Господи…

— Почему вы так вздрогнули?

— Нет, все нормально. Разве я вздрогнул? Просто вы такая красивая, я боюсь, сейчас глупости начну говорить.

— А вы не бойтесь. Я выключу диктофон.

— Не стоит. Давайте закончим интервью.

— Хорошо. У вас двойное гражданство, американское и российское. Вы любите Америку?

— Терпеть не могу.

— А Европу?

— Ненавижу. Я люблю Россию.

— Но часто бываете за границей. Куда вы ездили в последний раз?

— В Швейцарию, — он засмеялся, — я был в Берне. Славный городишко. Но женщины там ужасны. Сплошные феминистки, синие чулки, амазонки, рыхлые, жирные, под мышками волосы не сбривают, фу-у, пакость, — он буквально захлебывался смехом, — от их волосатых подмышек и от их самостоятельности тошнит, я так истосковался по нашим русским красавицам. Представляете, всего за три дня успел соскучиться. — От смеха он стал икать. Из глаз брызнули слезы.

И вдруг он полетел куда-то, оторвавшись от дивана. Такая появилась легкость во всем теле, словно его накачали пузырьками, как газировку.

Между тем Вероника-Ирочка уже была не одна. То есть она продолжала сидеть в кресле напротив него, но почему-то вниз головой, и одновременно стояла рядом, держала его за руку, щупала пульс, закатывала рукав свитера и чем-то холодным прикасалась к коже.

— Вы летали в Берн. Это была личная или деловая поездка?

— Деловая… щекотно… Что ты делаешь, детка? Теперь у корреспондентки было четыре руки и две головы, причем одна мужская. А может, рук было вообще десять пар? Его трогали, вертели, ощупывали. Было щекотно и ужасно смешно.

— Кто тебя просил слетать в Берн? — Иринины теплые золотистые волосы касались его щеки, но она почему-то заговорила мужским голосом.

— Ирка, ты почему говоришь басом? Ужасно смешно…

— Азамат Мирзоев?

— Ну вот, сама все знаешь, а спрашиваешь.

— С кем ты встретился в Берне?

— С Карлом Майнхоффом, — приступ неудержимого хохота не давал говорить.

Теперь в комнате был Карл. Усатый белобрысый Карл. И сам про себя спрашивал. Это выглядело ужасно смешно. И еще была Ирина, такая нежная и прекрасная, что хотелось сразу, сию минуту, содрать с нее одежду.

— Привет, Карлуша. Слушай, выйди на кухню, покури. Я тут должен поговорить с любимой женщиной.

— Кто главный заказчик?

— У-у, сам Подосинский! Ха-ха, Карлуша, ты представляешь, По-до-синс-кий! — Цитрус выразительно указал пальцем в потолок, который плыл почему-то внизу, под ногами, и люстра росла из него, покачиваясь, как деревце на ветру. Слушай, Карл, выйди, а? Ты должен меня понять, как мужик мужика. У тебя ведь тоже такое было. Помнишь? Ты сам говорил, что дико влюбился в одну русскую.