— Ты умница, Инга.

— Еще немного, и я прикончу его. Мне надоело сторожить еврейскую свинью, Карл. Мне надоела эта грязь, эта пустыня. Я устала.

— Я знаю, Инга. Не волнуйся. Осталось потерпеть не больше суток.

— Какие сутки? О чем ты говоришь! Все ухе готово, нас ждут. Мустафа сказал, он не может столько времени держать дыру на границе, особенно сейчас.

— С Мустафой я договорюсь. Не сходи с ума, лучше дай мне умыться и поесть чего-нибудь.

— Хорошо, Карл. Раздевайся, эта рубашка уже грязная. Ты поешь, поспишь пару часов, а ночью мы уходим.

Карл скинул легкую куртку, стянул пропотевшую ковбойку через голову.

— Что это? — Инга взяла в руки куртку и вытащила из внутреннего кармана желтый конверт, на котором стоял фирменный знак «Кодак».

— Тебе это неинтересно, Инга. Но она уже смотрела фотографии.

— Кто тебя снимал? Что это за ребенок? Карл, что вообще происходит?

— Я сказал, тебе это неинтересно. — Он протянул руку, чтобы забрать снимки, но она отступила на шаг, повернулась к нему спиной.

— Кто эта женщина? Кто она? — В голосе Инги послышались истерические нотки. — Ты говоришь, я сошла с ума? Это ты свихнулся, Карл! Это из-за нее мы здесь торчим столько времени? Из-за нее? Я должна знать! А мальчишка? Карл, этот недоносок похож на тебя! Я все поняла… — Она кричала, лицо ее покраснело, на глазах выступили слезы, она ловко, быстро рвала снимки, один за другим, и клочья сыпались на песок.

Натан Ефимович давно проснулся и сквозь тяжелую дурноту прислушивался к разговору у палатки. Он с трудом понимал быструю немецкую речь, но старался не пропустить ни слова.

Когда истерический крик Инги затих и шаги зашуршали по песку, Натан Ефимович тихо выполз из палатки, огляделся. Инга и Карл отошли метров на десять и не могли его видеть. Инга поливала из большой пластиковой канистры спину и голову Карла. Он фыркал и весело брызгался.

Бренер стал с любопытством рассматривать разбросанные цветные клочья. Несколько снимков уцелело. Молодая женщина у бассейна под пальмой. Длинные прямые пепельно-русые волосы, тонкое бледное лицо, большие голубые глаза вскинуты навстречу объективу.

— Господи, откуда я ее знаю? — удивленно пробормотал Бренер и быстро спрятал снимки под свитер, за брючный ремень.

— Вам надо выпить теплого молока, — сказал Деннис, услышав, как сипит Алиса, — а можно сырые яйца. Оперные певцы так лечат голосовые связки.

— Ничего страшного, — прошептала она в ответ, — немножко помолчу, и пройдет.

— Она еще ногу подвернула, когда бежала к пирсу, — сообщил Максимка, — но я в этом совершенно не виноват. Честное слово, у нее что-то с нервами. Я ее раньше никогда такой не видел.

— Перестань, — сердито просипела Алиса, — ты заплываешь на глубину, ловишь ядовитых морских ежей, болтаешь с кем попало и еще хочешь, чтобы я не нервничала.

— Мама, тебе вредно говорить, — фыркнул Максим.

Они ужинали в гостиничном баре. Деннис появился только к вечеру, сказал, что начальство никак не может дать ему спокойно отдохнуть, пришлось встретиться с представителями какой-то фирмы игральных автоматов, с которой его корпорация собирается подписывать крупный контракт.

— В общем, вам это неинтересно, — он махнул рукой, — но я вижу, вас нельзя оставлять даже на несколько часов. Сразу столько неприятностей.

— Никаких неприятностей, — поморщился Максим, — просто мама из всего делает проблему. Совершенно не надо было так кричать и нестись по камням. Я разговаривал с немцем на пирсе. У мамы было такое лицо, словно она увидела рядом со мной чудовище Фредди Крюгера из «Кошмара на улице Вязов» или какого-нибудь маньяка с фотографии из газеты. Вполне нормальный немец.

— Да при чем здесь немец? — пожала плечами Алиса. — Просто я не люблю, когда ты долго в воде.

Ночью, когда Максимка уснул, они опять сидели с Деннисом за пластиковым столом и опять пили коньяк.

— С голосовыми связками уже все нормально, — заметил Деннис. — Как ваша нога, Алиса?

— Тоже нормально. Спасибо.

— А почему вы все-таки так испугались? Что случилось?

— Я не увидела Максима в воде. И у меня началась паника. Знаете, это обычное дело — панический, совершенно животный страх за ребенка. В общем, ничего конкретного.

— Понимаю. У меня пока нет детей, но я могу представить, как бывает страшно за ребенка. А что за немец? — спросил он небрежно и отхлебнул коньяку.

— Понятия не имею. Просто мне не нравится, когда Максим разговаривает с незнакомыми людьми.

— Ну, здесь не может быть никаких оснований для страха. Столько полиции, служба безопасности, да и Максим вряд ли пойдет куда-либо с незнакомым человеком.

— Я же сказала, — поморщилась Алиса, — ничего конкретного. Приступ глупого животного страха за своего детеныша. Мы, пожалуй, съездим завтра на Мертвое море, — быстро произнесла она и закурила, — а если проснуться пораньше, можно в Иерусалим.