Мать Инки в бумагах, пришедших с ней в детский приют из лагеря, имени, отчества и фамилии не имела. Ей их придумали тут, и зашагала по строящейся жизни Марья Ивановна Иванова, с набегающими годками все радостнее включаясь в ее всеобщее движение. Стройки века звали, и зачатый, правда, по большой любви, младенец влюбленную Марию Ивановну (она же Машка-расхристяйка) от созидательных процессов стал бы отвлекать. Повинуясь этому соображению, а также перспективе уехать «на материк», где заняться строительством сугубо личной жизни с сердечным дружком, уже загнувшим длинный сибирский рубль, восемнадцатилетняя Машка от ребенка отказалась. «Он не мой и неча с собой тащить!» — категорично заявил сердечный дружок.

Последующее десятилетие у Марии Ивановны было наполнено событиями, встречами, надеждами и разочарованиями, сменой мест жительства, работ для пропитания и спутников жизни, зарегистрированных и незарегистрированных, для устройства личного счастья.

Никаких сверхнормальных способностей в Марии Ивановне не открывалось. Силы, пришедшие в действие в день Успенья Святой Богородицы, в далеком уже шестнадцатом году на Девичьем поле, на Марии Ивановне сделали передышку.

С семьдесят второго года, с «горящего» московского лета, когда дым от торфяников, что тлели от Егорьевска до Серпухова, закрывал город, Мария Ивановна — в столице. И тут не обошлось без нового сердечного дружка, от которого она, сохранив прописку и несколько квадратных метров жилплощади, быстренько отмоталась.

А в семьдесят пятом она решает вдруг — родить. Одна. И рожает, и умирает родами. В двадцать девять, как бабка Елизавета Никандровна, урожденная Старцева, про которую, ясное дело, Мария Ивановна не имела никакого понятия.

— И вот отсюда начинается вообще сплошной сюрреализм, — сказал Михаил. На следующий день в родильное отделение является некий молодой человек и предъявляет документы, из которых явствует, что он твой родной брат. Серега. Что давно искал мать, которая родила его совсем девчонкой, потому оставила. Что теперь нашел, но уже поздно, и что тебя, как сестру, он забирает. Не представляю себе, как ему это удалось. Как сумел преодолеть вполне разумное недоверие и сопротивление ответственных лиц. Как объяснил вопиющее несоответствие в возрасте своем и своей якобы матери. Разве только умением отводить глаза, о котором ты говорила.

— Так он не брат мне?

— Это какая-то вообще необъяснимая фигура. Откуда взялся? Зачем? Чтобы сохранить тебя, направить, чтобы ты стала такой, какая есть, прожила эту свою жизнь и встретилась в конце концов со мной? Ради того, что нам назначено, что сделать можем только мы, только ты?

В ресторан гостиницы «Юность» Инка с Михаилом зашли после того, как Инка, окончательно убедившись в отсутствии и следов дома, в котором выросла и который любила, единственно родной, ожесточенно потребовала ее накормить. Михаил заказал кучу еды. Бараньи отбивные на косточке здесь готовили, насколько он помнил, отменно. «На, — протянул маленькую белую таблетку из трубочки, которая всегда была у него в ридикюле. — Ты скоро третьи сутки по-человечески не спишь. Летейские забавы сна не заменяют». От таблетки усталость исчезла, Инка почувствовала себя бодрой, и вернулся оптимизм.

— Он поместил тебя в ваш интернат, когда тебе было три с половиной, а не два, здесь ты ошибаешься. Знал, что ему маячит первая судимость, но надеялся на год-два. Дали восемь, неамнистиционная статья, и когда вышел, ты уже была взрослой достаточно, чтобы его не принять. Поселился в своих, как их… Но внимания от тебя не отворачивал. И помогал, ведь так?

Инка наморщила лоб, вспоминая. Подарки неизвестно от кого. Однажды нахватала в долг, вертелась три месяца, не зная, как отдавать, потому что саму «кинули», и вдруг долг оказался погашен. Вместе с процентами, что «по счетчику» настучали. Легче легкого, элементарно, левой ногой сданные экзамены в Университет, благожелательный и непонятный разговор с деканом…

— Так это все он?

— Думаю, он

— Не понимаю…

— И Усачевка, — напомнил Михаил. — Девичье поле, где ты впервые начала видеть. То же место. Вряд ли он выбрал интернат произвольно. Как еще надо было с оформлением все устроить.

— Ангел-хранитель.

— Даймон, — сказал Михаил непонятно. — Еще один Даймон Уэш.

— Откуда ты все знаешь про меня?

— Если я скажу — от верблюда, тебе ведь это не подойдет? Вот и не спрашивай тогда. Могу сообщить, что когда мы позавчера ездили к Сереге в деревню, я этого не знал.

— Боже! Позавчера только. А кажется — вечность. — Инка пригорюнилась, налила вина в свой бокал. — Наследственное, выходит. Экстрасенша наследственная, шлюха наследственная. И так же до тридцати не дожить. Все сходится, Михаил. И ничего я не вижу.

— Тебе не удалось в этот раз, удастся в следующий. Завтра. Походи по округе, повспоминай, где у тебя получалось когда-то прежде.

— Это не у меня получается! Это — само, я же тебе…

— Неважно. Само так само. Спустись к прудам.

— Мы там уже были сегодня…

— Попробуй еще раз. Ты обязательно почувствуешь и увидишь.

— Что? Что я должна увидеть? Ты же не говоришь.

— Место. Место, где мы встретимся с тем, кого ищем.

«И тогда я освобожу от него Мир, правда, не знаю, кто придет сюда ему на смену», — услышала Инка голос Михаила, слова, которые он — точь-в-точь — произнес вслух спустя несколько секунд. Как с Игнатом.

Она не стала ему ничего говорить. Она только спросила:

— А если ты встретишься с ним в каком-нибудь другом, не этом месте?