– Прошу, – сдавленно бубнил он от полу, теребя второй узелок.
–

Жена Мария Петровна. Знакомьтесь. Большакова. Евгений

Николаевич. Сын. Недавно из армии. Прошу.

– О! О! – восклицала Елена Наумовна, смеясь и воздевая руки.
–

Из армии! Какое совпадение! У меня муж полковник! Это так strange – такие совпадения! Я так люблю офицеров! Офицеры!

О-о-о! Вы офицер?

– Он рядовой, – прохрипел Николай Васильевич, разгибаясь.
–

Необученный. Рядовой, да. Пожалуйста. Жена. Мария Петровна. Вы ведь знакомы.

– Как я рада видеть вас снова! – воскликнула Елена Наумовна.
–

Проходите же!

Мария Петровна озиралась у дверей, не делая даже попыток раздеться.

Между тем Женюрка, шмыгнув по обыкновению носом, снял кепку, плащ и оказался одетым неожиданно празднично: поверх черной кружевной рубахи на нем был тесный зеленый пиджак, а внизу роскошные темно-красные брюки, которые, правда, ему то и дело приходилось поддергивать. Затем он избавился от штиблет и неспешно двинулся по квартире, оставляя почему-то на паркете влажные следы.

– О-о-о-о-о?! – изумленно пропела Елена Наумовна, упираясь в меня сверлящим взглядом.

Я независимо пожал плечами.

Но, конечно, на сей раз она была права: стоило лишь взглянуть на этот пиджачок, на эту рубашечку, на то, как Женюрка (то бишь

Евгений Николаевич) шагал – озираясь, ссутулившись, как-то по-особому расхлябанно приволакивая ноги и сунув руки в карманы широченных штанов, стоило лишь глянуть в его насупленную физиономию и поймать ответный, брошенный исподлобья настороженный взгляд, чтобы уяснить, что Николай Васильевич

(даром что историк) врет как нанятый: из парня такой же дембель, как из дерьма пуля, и вовсе он не из армии явился, а, напротив, только что откинулся – еще, пожалуй, и нары на зоне не остыли…

– О-о-о! – вторично пропела Елена Наумовна и с необыкновенной даже для нее живостью устремилась за ним – по-видимому для того, рассудил я, чтобы приследить, как бы малый чего не попятил.

Тем временем Николай Васильевич, потоптавшись и в результате своих мелких движений выдвинувшись на полтора метра вперед, задрал, как обычно, голову и уставился на конструкционную балку, выпиравшую из потолка, – на лице у него, как всегда, было написано мучительное изумление.

– Коль, – жалобно спросила Мария Петровна. Она позволила себе только распустить узел, и теперь платок свободно, по-банному, свисал с головы. – Слышишь, Коль? Я говорю: здесь балкон-то большой?

– Ах, да подожди ты с глупостями! – неожиданно резко, хоть и вполголоса, отозвался Николай Васильевич. – Что балкон! Ты это-то видишь?

– Что?

– Что! Да вот же!

Он ткнул пальцем вверх.

Мария Петровна недоуменно подняла голову:

– А-а-а…

– Вот тебе и а-а-а! – передразнил Николай Васильевич и пошел по коридору, расстроенно бормоча.

Я устроился на диване, а Константин сел напротив меня в кресло.

В другом кресле, у окна, сидел невозмутимый Адичка. Время от времени он поднимал брови, прислушиваясь к тому, что происходит в других комнатах. Был он при этом похож на старого худого кота, прошедшего все огни, воды и медные трубы, убедившегося в том, что нет правды на земле, но нету и на крыше, и следящего теперь только за тем, чтобы кто-нибудь, не дай бог, не наступил ему на хвост.

Константин придвинулся ко мне. Было похоже, что Николай

Васильевич и впрямь его достал – вместо прежнего спокойного, вальяжного, хорошо одетого и, судя по всему, удачливого риэлтора в ухо мне, похрустывая суставами пальцев, взволнованным шепотом бухтел взъерошенный нервный человек.

– Он не понимает, что с ним по-хорошему. Я сто двадцать тыщ своих ради него заморозил. А он кобенится чуть ли не третий месяц. Ему бы нормальные люди попались – он бы уже не кочевряжился тут на Новокузнецкой… он бы давно в Марьине куковал со своим семейством, козел старый… Другие с ним бы чикаться не стали. Вон у меня ребята знакомые есть. Знаешь, как расселяют? Выменяли комнату в неприватизированной четырешке.

Квартирка-то классная. Только там все рогом упираются – хрена их растащишь. Я говорю: да зачем же вам эта комната, вы же никогда их не развезете, они все по трешке потребуют под приватизацию, и будете валандаться полгода, пока не плюнете!.. Смеются. Мы, мол, в эту комнатку алкашочка подселим, он на кухоньке-то на общей обделается пару раз, да разочек его эпилепсия при детишках прихватит – и разъедутся как миленькие, еще спасибо скажут, что избавили. Понял? Нет, ну ты понял, как с ними надо? Разве можно так над людьми издеваться? Третий раз соглашается – и третий раз на попятный. Сколько можно?