Шрифт:
Конечно, особого комфорта тут нет, и вам, наверно, покажется немного скучновато взаперти, но зато вы будете в полной безопасности.
— Надо надеяться… — пробормотал Никита.
— Не волнуйтесь, все будет в порядке, — сказала Света. — Дмитрий Петрович, проводите, пожалуйста, Люсю, а мне нужно еще кое-что уточнить с Никитой…
ПРИВЕТ С ТОГО СВЕТА!
— Идемте, Люсенька, — произнес Дмитрий Петрович как можно нежнее и взял даму за локоток. Когда они вышли из кабинета, Светлана вышла из-за стола и подсела к Никите.
— Вы сказали, что просмотрели не все документы так?
— Да. Я дочитал только дневник Евстратова, да еще видел черновик какой-то записки.
— Не возражаете, если мы посмотрим дальше вместе?
— Наверно, я не принес бы вам все это, если б возражал. У меня был последний шанс — идти к вам.
Света посмотрела на него, чуть прищурившись.
— А почему вы так подумали? Вам это кто-то подсказал?
— Мне это подсказал человек, который считает, будто мне жизнью обязан.
Газпром. Знаете такого?
— А-а! Вот оно что., — улыбнулась Света, — такой толстенький веселый татарин. Балясин, когда мы встречались по поводу Бузиновского леса, привозил его в качестве охранника. Его друга и земляка Мустафу убили вместе с Балясиным…
— Он об этом не говорил…
— Зато я об этом знаю. А вот насчет того, что Фарид вам жизнью обязан, не слышала.
— Ну, это он так считает. Просто я однажды помог ему спуститься по лестнице и сесть в машину… — поскромничал Никита. — Правда, это было в Грозном.
— Вы там были? Ни за что бы не подумала…
— Ну, не все же оттуда приходят как Рэмбо, — смутился Никита. — Тем более что кормили так себе.
— Хорошо, не буду вам надоедать. Давайте посмотрим, что это за бумаги…
— Света еще теснее придвинулась к Никите, ее туго обтянутое брючками бедро мягко прижалось к нему, а ароматные гладкие волосы прикоснулись к уху. Да еще и плечико дотронулось. Чуть-чуть. Вроде бы ничего особенного, но Никите стало как-то очень тревожно и неловко.
— Так, — сказал Никита преувеличенно громко, разворачивая первую из нескольких еще не просмотренных бумажек, вложенных между линованными и разграфленными листами, вырванными из старой конторской книги, на которых Евстратов дописывал свой дневник.
На бумажке тем же корявым почерком, совсем непохожим на почерк Евстратова, которым было накорябано незаконченное «Препровождение», кто-то вывел раз десять одно и то же: «Демин Егор, Демин Егор, Демин Егор…» Писали вставочкой, фиолетовыми чернилами.
— Проба пера, — прокомментировала Света с усмешкой. — Не больно ценный документ!
— Демин Егор — отец Степаниды Егоровны, которая живет рядом с Василием Ермолаевым в соседнем доме, — заметил Никита, — а он, между прочим, был вестовым у Ермолаева. Правда, когда Евстратов убегал от большевиков, этого Демина подстрелили…
— Погодите, Никита, — остановила его Света, — вы так говорите, будто я читала дневник и все-все знаю. А я пока еще полный профан. Может, подробнее попозже расскажете? Давайте лучше дальше поглядим.
Самыми интересными оказались несколько листов, вырванных из школьной тетради в клеточку и представлявших собой письмо, написанное знакомым корявым, правда, чуть облагородившимся почерком и уже шариковой авторучкой:
«Привет с того света, родимые мои, дочка Стешка, внуки и правнуки, которых не знаю! Вася Ермолаев, к тебе тоже с приветом дядя Егор!
Насчет того света шутки, конечно. Пишу на этом, покуда живой. А в Бога я, как сознательный красноармеец, с 1917 года не верил, и вам не советую.
Не знаю, когда вы эту мою схоронку найдете, может, уже при полном коммунизме, а может, и нет. Одно знаю: найдете тогда, когда меня на этом свете не будет, потому как при жизни мне вам открываться стыдно, а после смерти — как-то проще. Никто из детей в лицо не плюнет и гадом-подлюкой не назовет.
Хотя, может быть, так оно мне и следует.
Может, сильно я вас обижу тем, что прожил с этим злом на душе, но уж так вышло, не обессудьте. Каюсь я, родимые, и перед вами, и перед Советской властью, что утаил бумаги, что лежат вместе с этим письмом в схоронке, которую еще со времен царского режима имел в доме наш доблестный павший герой Михаил Петрович Ермолаев. Об той схоронке знаю нынче один я. Знали еще до германской войны несколько большевиков, которые с Ермолаевым были в подполье и там свои бумаги прятали. Но двое из них на царской каторге померли, трое в гражданскую погибли, а еще одного кулаки вилами закололи при коллективизации. Сам Ермолаев мне ее показал в 1919 году, когда был предревкомом. На случай, если город будем сдавать и придется в подполье уходить.