— Джабочка, — сказал Шеров. — Придержи-ка ее. Только нежненько.

Джабраил подошел к Тане сзади и заключил ее в железные объятия.

— Выслушай меня, — сказал Шеров. — Так было надо. Получилось так, что или он — или я. Пришлось идти на крайние меры. Ты не представляешь, кто такой оказался этот Афто…

— Да насрать мне на вашего Афто! — взорвалась Таня. — Делайте с ним что хотите! Зачем вы меня-то за болвана в эти игры посадили?!

Шеров переглянулся с Джабраилом.

— Понимаешь, так тоже было надо, — сказал Шеров. — Если бы мы тебе рассказали, Афто определенно заподозрил бы неладное. Нюх у него был собачий. А ты молодец! Ах, какой молодец!

— А вы — два козла вонючих! — с жаром сказала Таня.

— Очень может быть… А вот тебе надо отдохнуть. Хорошо отдохнуть…

Джабочка, открой-ка ей ручку до локтя.

Шеров встал, подошел к тумбочке, достал оттуда железную коробку и извлек из нее полиэтиленовый шприц и ампулу с темно-красной жидкостью. Таня забилась в руках Джабраила, но тот держал крепко. Пальцы Шерова нащупали вену на локтевом изгибе и ловко ввели шприц. Таня перестала сопротивляться.

— Это… это яд? — упавшим голосом спросила она, к Шеров улыбнулся.

— Танечка, ты нас за каких-то негодяев держишь. Ты погоди, сейчас тебе будет так хорошо…

И действительно, секунд через десять комната наклонилась и нежно-нежно отплыла куда-то вдаль.

К Тане приблизился висящий над столом Шерова пейзаж с лесной дорогой. Она воспарила над своим телом и плавно опустилась на теплую, мягкую дорогу. Над ней шумели вековые дубы, играя тенями листьев на ее прохладной коже. Она сделала один легкий шаг, другой, потом обернулась и посмотрела вверх. Половину неба занимало колеблющееся в дымке лицо Шерова.

— Папик! — блаженно простонала она. — Я тебя люблю! Ты убил меня…

Джабраил растерянно сжимал в руках обмякшее тело Тани.

— Джабочка, отнеси ее, пожалуйста, на кроватку, — сказал Шеров. — Пусть девочка отдохнет хорошенько. Я с ней потом поговорю.

Таня проспала двое суток. Когда она открыла глаза, у изголовья сидел Шеров и нежно держал ее за руку.

— Проснулась, хорошая моя? — спросил он. — На-ка.

Он поднес к ее губам стакан с какой-то мутной жидкостью.

— Не очень вкусно, но надо выпить, — сказал он. Таня послушно выпила горьковатую, но не такую уж противную жидкость. Почти мгновенно с глаз ее сошла пелена, сознание сделалось ясным и чрезвычайно активным. Она приподнялась и села.

— Ты сделала для меня больше, чем можешь представить себе, — сказал Шеров.

— Я твой должник. Как минимум, ты заслужила хорошую премию и длинный отпуск.

Вот, — сказал он, протягивая ей конверт.

Таня раскрыла конверт. В нем лежала нераспечатанная пачка денег, заграничный паспорт на ее имя, билет на самолет до Одессы и путевка в круиз «Одесса-Ленинград» вокруг Европы.

— Теплоход отходит двадцать восьмого мая, — сказал Шеров. — Варна-Стамбул-Афины-Неаполь-Рим-Мальта-Марсель-Барселона-Лиссабон-Гавр-Париж-Гавр-Лондон-Копенгаген-Гамбург-Стокгольм-Хельсинки-Ленинград.

Всего двадцать четыре дня. Придется тебе сдавать сессию досрочно. Впрочем, у тебя почти месяц на подготовку. Потом можешь отдыхать на свое усмотрение. Раньше пятнадцатого августа я тебя не жду. А это твои отпускные.

Он протянул ей еще одну пачку.

Таня положила деньги и все остальное на подушку, выпрыгнула из постели и закружилась по комнате, увлекая за собой Шерова.

— Папик, хочу шампанского! — смеясь, заявила она.

— Что ж, прошу в гостиную. Потом переодевайся, собирай вещички, и Джаба отвезет тебя к матери. Поживешь пока дома.

— Так надо?

— Так надо. Пошли пить шампанское.

— Спасибо, Таня, — со вздохом проговорил Иван, перебросив через руку плащ.

— Пора мне. Спасибо за все. Будьте счастливы и нас не забывайте.

— И тебе всяческого счастья, — сказала Таня и подставила щеку для поцелуя.

Иван приложился сухими губами, тут же отвел побитую сединой голову.

— Лучше пожелай мне покоя и довольства, — еле слышно пробормотал он. — А счастье свое я упустил. Давно уже.

— Ну что ты! — поспешно возразила Таня, но при этом совсем непроизвольно кивнула головой: упустил, годы протранжирил.

Он отвернулся, сгорбился, вышел, не оглядываясь. А Таня воротилась в гостиную. Павел сидел у окна и курил. Она подошла, опустилась в соседнее кресло.

Павел поднял голову.

— Ну что?

— Устала… Ты оказался прав. Ни к чему все это было затевать. Такие все чужие, и нам, и друг другу. А уж как старались, себе и другим внушали, будто по-настоящему рады встрече. Даже когда тебя увидели, живого и здорового, обалдели, конечно, но так ли уж обрадовались?.. Знаешь, такое чувство, будто захотела второй раз войти в ту же реку, а реки уже нет, одна старица застойная.