— Перед любовью нет крупных личностей.

Она бросила на него быстрый взгляд:

— А ты мог бы застрелить кого-нибудь из ревности?

— Не знаю. Может быть…

— Куда его ранили?

— В живот…

— Неудачное место, — сухо заметила она.

— В тебе совсем нет сострадания к людям, Дина, — вдруг раздраженно сказал он.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Женщина не должна так спокойно относиться к страданиям и к смерти. Когда ты говоришь о своем покойном муже… О Нильсе… И вот теперь о Пушкине. Женщины обычно не такие.

— Я не знала этого Пушкина.

— Его — да, но других…

— А что тебе хотелось бы услышать?

— Немного сострадания в голосе. Ты все-таки женщина.

— Обряжать и хоронить покойников приходится женщинам. Мужчины только падают и умирают. Нельзя плакать из-за раны в живот, полученной на глупой дуэли. У нас, между прочим, мужчины умирают не так. Они гибнут в море.

— Или вешаются. Но женщины в Нурланде тоже плачут.

— Это меня не касается. Холодны были не только слова.

— Твоя мать тоже умерла не своей смертью? — продолжал он, словно не слышал ее последних слов.

Дина наклонилась и взяла в руку увесистый камень. Потом размахнулась и с силой швырнула его в пропасть.

— На нее вылилась кипящая щелочь, — сказала она, не поднимая на него глаз. — Вот почему ленсман велел снести прачечную в Фагернессете и предпочел, чтобы я навеки перебралась в Рейнснес.

Сунув два пальца в рот, она свистом подозвала Вороного. Лео стоял с опущенными руками. В глубине его зеленых глаз вдруг затеплилась безграничная нежность.

— Я понял, что тут не все так просто… Твой разговор с отцом накануне Рождества. Вы с ним не ладите, да, Дина?

— Это он со мной не ладит.

— Ну, это уже ребячество с твоей стороны.

— Но между тем это так.

— Расскажи мне о себе.

— Сначала ты расскажи о себе, — упрямо сказала она, но тут же продолжала:

— А что ты сделал бы, если бы это твой ребенок повернул рычаг и вылил щелочь? И что бы ты сделал, если б твоя жена, которую ты мучил несколько лет, вдруг умерла, так и не дождавшись от тебя любви?

Лео подошел к Дине. Обнял ее. Прижал к себе. Целовал слепо и горячо.

Водопад звучал, как церковный орган. Небеса скрыли лошадей. Иаков был всего лишь ангелом. Потому что пришел новый посланец Ертрюд.

— Зачем ты подчеркнул слова в книге? Это некрасиво, — вдруг сказала Дина, когда они ехали вниз по склону.

Он не подал виду, что это его удивило.

— А ты шпионишь за людьми. Осматриваешь чужие саквояжи и книги.

— Что же мне остается, если ты сам ничего не рассказываешь о себе?

— Я рассказывал.

— Да, о Пушкине, которого ты боготворишь. Ты обещал сделать для меня перевод.

— Сделаю.

— Только из той книги, которую ты дал мне.

— Я тебе ее не давал. Ты сама взяла. Я тебе давал другую.

— У тебя были две одинаковые книги. Одна с подчеркнутыми местами, другая — нет. Мне больше нравится та, где подчеркнуто.

— Все увидела, — проговорил он, словно ее тут не было. Дина повернулась и насмешливо взглянула на Лео:

— А ты будь поосторожней!

— Теперь буду. Между прочим, эта книга очень важная, — сказал он и вдруг остановил лошадь.

— Кому ты привозишь в Норвегию русские книги?

— Тебе, например.

— Мне нужна та книга, которая мне больше нравится.

— Ты не очень скромничаешь, — сухо заметил он.

— Нет!

— Почему ты взяла книгу с подчеркнутыми местами?

— Потому, что для тебя она важнее! Он промолчал. Она утомила его.

— Ты везешь с собой на север вторую книгу?

— Нет.

— Где же она?

— Украла одна вдова.

— В Бергене?

— В Бергене.

— Ты рассердился?

— Да.

— Приходи сегодня вечером ко мне в залу и переведи то, что тебе у Пушкина нравится больше всего.

— Ты этого хочешь?

Дина засмеялась. Она слегка подпрыгивала на спине лошади, спускавшейся по крутому склону. Ехала она без седла. Ляжки крепко и мягко обнимали бока лошади, бедра покачивались в такт движению.

Ему захотелось лета. Зноя. Для этого пришлось привязать лошадь к дереву.