Но она никак не могла примириться с этой мыслью. Она оплакивала Дину. И маленького Вениамина, который будет жить с матерью в доме покойника.

— Хоть бы в этот дом ударила молния! Сожгла бы его, и конец! — с сердцем сказала она.

Тогда в дело вмешалась матушка Карен. Это еще что за заклинания! Пусть Олине сейчас же возьмет назад свои безбожные слова и впредь языку воли не дает. Если Дина хочет жить в этом доме, значит, так тому и быть. Молодые сами должны распоряжаться своим временем и своим жильем. На Дине лежит такая ответственность, она думает обо всем — об усадьбе, торговле, цифрах!

Матушка Карен нашла много оправданий для Дины.

Олине продолжала ворчать. Почему нельзя думать о цифрах и о торговле в конторе? Чем там плохо?

Наконец у Дины лопнуло терпение, и она прямо заявила, что не намерена обсуждать с прислугой перестройку дома. Эти слова ядовитой стрелой ранили сердце Олине. Она покорилась, но затаила обиду навсегда.

Дина уже давно заказала в Трондхейме цветные стекла для веранды, а в Гамбурге — белый кафель для печки.

Она тратила накопленные Нильсом деньги, которые ленсман по мере необходимости брал для нее из банка.

Таким образом, она приводила старый дом в порядок как будто и для самого Нильса. Ему не на что было жаловаться.

Щель между балками Дина велела заделать. По просьбе матушки Карен, которую мучило это напоминание о последнем поступке бедного Нильса каждый раз, когда она заходила в этот дом.

Кроме сезонных рабочих нужно было кормить и обихаживать еще и плотников. Работы у Олине прибавилось.

Но она со всем управлялась. И не спешила. Никто не умрет от голода, если получит хороший обед на полчаса позже, вместо того чтобы есть вчерашние остатки. Так рассуждала Олине.

Поэтому завтрак она подавала очень рано — в пять утра. Для тех, кто не являлся сразу, как прозвучат три коротких удара колокола, что висел на амбаре, не делалось никаких исключений.

— Раз со стола убрано, значит, все! — твердо говорила Олине, строго глядя на несчастного, которому приходилось идти на работу натощак.

Ни матушке Карен, ни Дине не приходило в голову вмешиваться в железные порядки Олине. Ведь благодаря им большая часть дневного урока к вечеру бывала выполнена.

Случалось, некоторые работники, не привыкшие к такому распорядку, уходили.

Олине сухо бросала:

— Ветер унес гнилое сено, и Бог с ним.

Однажды, когда Дина с Ханной и Вениамином считали вершины, в проливе показался «Принц Густав». Они сидели на бугре, где стоял флагшток. Новый экспедитор уже отправился в лодке к пароходу, чтобы забрать почту и товары.

И вдруг — он! Одетый простым матросом. С мешком и саквояжем. Лицо его было размыто маревом.

Лодка шла обратно к причалу, а пароход, дав гудок, двинулся на север.

Дина дернула Вениамина за волосы и начала считать вершины так громко, что ей откликнулось эхо. Каждую она быстро называла по имени. Через мгновение она уже бежала с детьми по каменистой тропинке к дому. Там она отослала их прочь с таким видом, будто забыла, кто они.

Потом поднялась в залу. Не могла найти платья. Щетки для волос. Лица. Спотыкалась о ковер.

А дом Нильса еще не был готов, чтобы принять гостя, которого она не хотела делить ни с кем.

Тем временем он уже достиг синей кухни Олине. Его голос взбежал по лестнице, проник в открытую дверь. Словно текучая мирра из Книги Ертрюд.

Дина открыто приветствовала Лео как друга дома. Но Олине и служанки были себе на уме. Они-то знали, что Дина не многих обнимает, приветствуя их. Занявшись своими делами, они старались держаться к ним поближе.

Стине поздоровалась с гостем и тут же начала накрывать праздничный стол. Юхан с Андерсом вошли в дом, неся вдвоем матросский мешок Лео. Они оставили его в прихожей у лестницы.

Андерс заглянул в кухню и поинтересовался у Олине, не полагается ли им кое-что по случаю приезда гостя.

Юхан, снимая в прихожей верхнюю одежду, расспрашивал Лео о погоде во время путешествия, о здоровье.

Прибежали дети, они узнали гостя. Как два мышонка, они кружили возле норки, поглядывая, не появится ли кошка.

За столом шел оживленный разговор.

— Как твой каторжник? — спросила вдруг Дина. Их глаза — одни зеленые, другие блестящие, как лед, — встретились над столом.

— Помилование отозвали, — ответил Лео. Его как будто удивило, что она помнит про этого каторжника.

Он сидел близко. От него пахло смолой и соленым ветром.

— Почему? — спросила Дина.

— Потому, что он притворился сумасшедшим и с поленом набросился на тюремщика.

— И ударил его?

— Еще как! — Лео подмигнул Вениамину, который, открыв рот, слушал их разговор.